Обсуждение роли Екатерины Хорошавцевой в проекте

К этому моменту два противоположных процесса уже запустили цепную реакцию. Чем яснее я видела происходящее, тем последовательнее пыталась возвращать себе границы и задавать вопросы о том, что раньше принимала как данность. Чем больше я это делала, тем сильнее было сопротивление.

После собрания я написала, что не понимаю, почему Екатерина состоит в чате правления, хотя сама не является членом правления. Это важный момент для понимания того, насколько запутанными были роли в проекте. У Екатерины был статус «лида». У меня тоже. Мы обе состояли в чате правления. Но Екатерина была лидом отдела моей Школы, а я — владелицей и руководительницей этой Школы. В этом мире слова имели большое значение.

Анна Шилова сказала, что хочет поручить Екатерине корпоративное направление, поэтому та должна находиться в чате. По словам Анны, это решили на собрании, на котором нас не было. Она добавила: если ты не пришел на собрание, решение принимают без тебя. Вот так, оказывается, это у нас работало.

Буквально несколькими днями ранее Антон рассказывал мне, насколько Екатерина конфликтна, опасна и непредсказуема в сложных ситуациях. Теперь этому же человеку он был готов передать дополнительные полномочия и влияние.

Но теперь позиция, которую Антон высказывал раньше, вообще перестала существовать. Публично он вел себя так, словно этих разговоров не было и ничего подобного он мне никогда не говорил.

Тогда я прямо написала об этом в общий чат. Но даже здесь Анна убеждала меня, что я просто неправильно поняла слова Антона. Это настолько меня дезориентировало, что в какой-то момент я переслала в чат его сообщение. Даже после этого меня убеждали, что происходящее означает не то, что я вижу и помню. Выдерживать это и возвращаться в реальность было очень тяжело.

При этом Анна ссылалась на то, что читала нашу личную переписку с Антоном и поэтому лучше понимает, что он имел в виду. Постепенно это стало для всех нормой. Анна читала мои личные переписки с другими людьми, а затем объясняла мне, как я должна «правильно» понимать происходящие в них разговоры.

По мнению Анны, таким образом Антон намекал, что мне нужно было учитывать уязвимость наших отношений и профессиональнее провести увольнение. Тогда конфликта вообще не возникло бы. Я снова должна была быть еще аккуратнее, еще уступчивее, еще добрее и профессиональнее, как будто это действительно могло когда-нибудь окончательно их удовлетворить.

Я чувствовала себя крайне небезопасно. То, что я не удержала границу в наших отношениях, для остальных означало, что Екатерина получила автоматическое право разговаривать и обращаться со мной так, как ей хочется, или использовать личную для нас обеих информацию, чтобы мной манипулировать. Я боялась, что под этим давлением мою Школу разберут по кирпичам, и не понимала, как от этого защититься.

В контексте всего, что происходило в проекте, и того, что я узнала несколькими днями ранее, сам факт, что именно они указывали на мой непрофессионализм, был полным абсурдом. Но я не знала, как могу выразить это в нашем взаимодействии.

Группа отказалась рассматривать ситуацию на системном уровне, хотя весь проект состоял из подобных отношений. Вместо этого она решила, что проблема в Регине, которая не умеет увольнять людей, если с ними сложились близкие отношения. Ради общего блага.

Поэтому мне предложили следующее: продолжать находиться с Екатериной в общем пространстве, где обсуждали конфиденциальную информацию, в том числе о моем бизнесе, вместе участвовать в корпоративных мероприятиях и давать ей доступ к своей команде.

Я от этого отказалась.

После этого на каждом понедельничном собрании мы составляли для Екатерины документ с рекомендациями. После выполнения этих рекомендаций она могла вернуться к вопросу о своей новой должности в управлении ЧК. Каждую строчку мы формулировали бережно и уважительно, чтобы не задеть ее чувства и не оказывать на нее сильного давления.

Большая часть выводов в итоговом документе была посвящена нам:

• «Лиды Школы признают свою ответственность за несвоевременную обратную связь».
• «Регина и Влад обещают не преследовать Хорошавцеву» — мы не знали, что это означает.
• «Есть ли проблемы в Школе в связи с этой ситуацией?»
• «Что лиды Школы будут делать, чтобы избежать таких ситуаций?»

У меня было ощущение, что все мои слова просто игнорируют. Нас снова и снова «тонко» подводили к единственному возможному выводу.

Обсуждение устройства ЧК

Важно понимать: я постепенно замечала отдельные вещи, которые годами игнорировала, подавляла или считала нормальными, но все еще полностью находилась внутри этой системы. Я совершенно не понимала, где нахожусь и что на самом деле происходит между нами, и переживала острый стресс. Поэтому каждое новое открытие пока воспринимала как отдельную проблему, которую мы можем попытаться исправить вместе. Достаточно было правильно объяснить, подобрать аргументы и договориться — тогда остальные увидят то, что вижу я.

Когда Антон предложил сформулировать философию ЧК и наше видение будущего проекта, я попыталась объяснить: прежде всего нам нужны ясная структура и юридические основания, а не абстрактные разговоры о философии и правилах. Иначе каждый снова будет трактовать их по-своему, а сами правила ни к чему никого не будут обязывать.

Во время этого обсуждения Аня Шилова сообщила: если мы создадим ООО, она возьмет себе большую долю. Меня поразило даже не само предложение, а уверенность, с которой оно прозвучало. Право Анны на большую долю уже представлялось чем-то очевидным, не требовало отдельного обоснования и даже согласования.

Антон объяснил, почему не готов регистрировать ООО. По его словам, юридическая ответственность — слишком сложная и опасная тема, а неизвестные мне «советники» рекомендовали ему не брать ее на себя без необходимости. Он предлагал сначала договориться о будущем видении проекта и о том, как мы вообще собираемся взаимодействовать друг с другом.
В качестве примера Антон спрашивал: если мы создадим общую юридическую структуру, а наши взгляды снова разойдутся, мы что, будем подавать друг на друга в суд? Если Анна, например, не выполнит часть своих договоренностей, мы будем с ней судиться? По его логике, первичной должна была оставаться ответственность друг перед другом и способность договариваться внутри группы. А именно с этим, как он говорил, у нас сейчас были большие проблемы.

Меня поражало само это противопоставление. До этого момента я никогда не слышала, чтобы Антон так подробно формулировал свое представление об ответственности и устройстве отношений внутри проекта. Он рассуждал о юридической ответственности так, словно она возникнет только в тот момент, когда мы создадим ООО.

Но ответственность не нужно было «внедрять» — все эти годы она уже существовала. Некоторые из нас давно вели бизнес, несли юридическую, финансовую и налоговую ответственность, заключали договоры, получали деньги, нанимали сотрудников, работали со студентами, клиентами, преподавателями и партнерами, выполняли перед ними обязательства. Эту реальную ответственность несли конкретные люди и организации, пока в мире Антона продолжало существовать ощущение, будто проект находится вне этой плоскости.
Тогда я увидела еще одну странную логику. После нескольких лет совместной работы мы столкнулись с конфликтом, который не могли урегулировать именно потому, что у нас не было понятных ролей, полномочий, договоренностей и механизмов разрешения споров. Но вместо того чтобы сначала создать эти механизмы, мне фактически предлагали согласиться с текущим устройством проекта и новыми условиями отношений — и только после восстановления согласия обсуждать их формализацию.

Получалось, что систему можно формализовать только тогда, когда мы уже доверяем друг другу настолько, что механизмы защиты нам не нужны. А серьезный конфликт мы по-прежнему должны были решать внутри того же закрытого круга и теми же способами.

Трагедия

Обсуждение ситуации с Екатериной было лишь фоном. Формально мы продолжали говорить о ее статусе в проекте, но на самом деле конфликт уже давно был совсем о другом.

Вся дальнейшая коммуникация со стороны Антона Вотрина и Анны Шиловой сводилась к одной мысли: проблема находится в нас. Именно мы неправильно воспринимаем происходящее, принимаем неправильные решения, несправедливо относимся к людям и создаем напряжение внутри проекта. Вероятно, от нас ожидали, что мы признаем это и только тогда сможем вернуться в их мир и снова получить их одобрение.

А мы с Владом пытались добиться совсем другого: понять, из-за чего оказались в этой точке и что должны изменить в проекте, чтобы больше сюда не возвращаться. Мы решали совершенно разные конфликты.

Мы пытались изменить систему, чтобы остаться в ней. Антон пытался сохранить систему — даже если для этого нужно будет исключить из нее нас.

Эти восемь недель стали одной из самых болезненных и страшных трагедий в моей жизни.

Самым тяжелым было ощущение, что я больше не человек внутри группы, с которым произошел серьезный конфликт. Теперь я человек за ее пределами. Я не переживала это как постепенный разрыв — для меня он произошел почти мгновенно, в день первого собрания.

Это были люди, которых я искренне любила. Люди, которые были мне дороги и с которыми меня очень многое связывало. Между нами было не только сложное, тяжелое и плохое, но и очень много хорошего, доброго, искреннего и счастливого. Передо мной проносились все эти пять лет: наши первые встречи; то, как мы верили в свое дело и тепло относились друг к другу; как много смеялись; сколько хорошего и по-настоящему крутого сделали; как всегда были друг за друга, близко дружили и доверяли друг другу. Для меня этот мир долгое время был именно таким. Так я их видела. Так я их знала.

Для меня все это по-прежнему было настоящим. Но я видела, что для них это больше ничего не значит. Мои чувства, боль и растерянность потеряли для них значение. Я становилась очередным предметом коллективного обсуждения и проблемой, которую нужно решить.

Я слишком хорошо знала, что происходило в ЧК с людьми, которые оказывались по другую сторону этой границы. Я интуитивно понимала: сила реакции будет пропорциональна угрозе, которую человек представляет для системы. А я много лет находилась внутри этой системы и была одним из значимых для проекта людей.

В шоковом состоянии я наблюдала, как вся эта машина, частью которой я была сама, разворачивается в мою сторону. Я понимала: такие принципы, как защита, чуткость и даже эмпатия, больше не будут распространяться на меня.
Остановить происходящее я могла только одним способом: целиком вернуться в систему, снова принять ее картину происходящего и продолжить соглашаться с тем, что со мной что-то не так. Но то, что я увидела, развидеть уже было невозможно.

Так страшно в моей жизни мне не было никогда.

Друзья

После первого собрания я рассказала о ситуации друзьям, которые никак не были связаны с ЧК. Мне очень повезло, что после эмиграции я нашла таких близких людей. Они знали Антона и некоторых участников проекта, мы иногда встречались вместе в Тбилиси. Но я никогда не рассказывала им об устройстве проекта и его особенностях.

Друзья говорили, что Антон кажется им очень странным, им не по себе от его шуток и от того, что мы, по их впечатлению, его боготворим. Но они решили, что, возможно, просто плохо его знают, не стали придавать этому особого значения, а потом постепенно привыкли.

После первого собрания мы с Владом рассказали им, что на нем происходило. Они сразу сказали: «Ребята, вас сливают. Вам срочно нужно обращаться к юристу». Для нас это звучало как полный бред. Кто нас сливает? Куда? При чем здесь юрист?

Несмотря на уже очевидный раскол внутри проекта и мое ощущение, что я внезапно оказалась по другую сторону, мы с Владом все еще не воспринимали происходящее как совершившийся разрыв. Мы боролись до последнего и пытались понять, как соединить два наших мира и договориться.
Признать версию друзей означало сделать совсем другой шаг. Признать, что это уже не просто конфликт, что люди, которым мы столько лет доверяли, действуют против нас и привычного «мы» больше не существует. За этой мыслью для нас тогда была пропасть. Мы не были готовы заглянуть в нее и признать, что сейчас туда провалимся.

Влад спорил до хрипоты. Говорил, что это особенный проект и такого здесь точно не может быть, что мы обязательно найдем решение и услышим друг друга, а наши друзья просто не понимают, как у нас все работает.
Друзья были очень встревожены и настойчивы, особенно когда начали больше узнавать об устройстве проекта и нашей жизни в нем. По нашим рассказам, формулировкам и тому, как мы, несмотря на очевидное, продолжали яростно защищать проект, оправдывать действия его участников и в упор не замечать происходящее, они поняли, где мы и что с нами происходит. Как нас вернуть, друзья пока не знали, но почти перестали оставлять нас одних.

Они приезжали к нам практически каждый день — вместе или по очереди. Поддерживали, оставались рядом, держали за руку и понемногу возвращали нас в реальность, помогали увидеть, что на дне этой пропасти мы не останемся одни. Что нам больше не обязательно там находиться и терпеть такое отношение.

Открытое сообщение

На предпоследнем, седьмом собрании обсуждение ситуации с Екатериной, казалось, наконец завершилось. Но в конце встречи Анна все же решила высказаться прямо. Повышенным раздраженным тоном она обвинила меня в полной некомпетентности и заявила, что мы всем только мешаем работать и лично она не представляет дальнейшего сотрудничества с такими непрофессиональными людьми.

Анна высказалась и по поводу негатива вокруг Школы. По ее словам, люди смотрят сначала на ее работу, потом на мою и просто делают свои выводы. Она сообщила, что иногда и сама участвует в подобных обсуждениях. Но это, по ее мнению, не сплетни и не травля: люди просто делятся своими наблюдениями. «Мы что, будем запрещать людям общаться?» — спросила она меня.

При этом мы семь недель предельно бережно собирали обратную связь Екатерине. Так же тщательно Анна готовилась дать обратную связь Антону. Для меня этот контраст стал еще одним подтверждением: по отношению ко мне все эти правила действовать не должны.

Наверное, впервые за все наше общение я наконец почувствовала в Анне ту конгруэнтность, которую так долго искала. Я начала отчетливо видеть, как в проекте «Чистые Когниции» реальность формировалась с помощью слов. Понятия подменялись так, чтобы происходящее вписывалось в картину, которая отвечала личным интересам отдельных людей и интересам группы.

Антон сразу сделал вид, что совершенно ничего не произошло, и предложил перейти к следующему вопросу повестки — составлению ценностей проекта «Чистые Когниции».

Все это становилось настолько тяжелым и абсурдным, что я поняла: больше выдерживать происходящее я не могу. Я не выдержала и сказала: «Поздравляю, вы победили, я ухожу из проекта». Влад сразу вмешался и сказал, что я говорю это от истощения и отчаяния, но мы никуда из проекта уходить не будем.

Претензии Антона

Перед последним созвоном Антон написал в общем чате свою обратную связь обо мне. Видимо, она должна была показать всем и мне самой, что я эмоционально нестабильна и меня уже все боятся.

В этом сообщении он упомянул несколько личных вещей, которые я обсуждала только с ним, потому что доверяла ему. Для меня это было очень грязное и болезненное сообщение.

Я разберу несколько его пунктов, которые хорошо показывают механизмы, описанные выше.

Часть его сообщения — цитатами:

1. «Как можно решать вообще такие эмоциональные проблемы, если вредящими для тебя оказываются то Евгения Дашкова, то Анна Шилова, то я, то Екатерина Хорошавцева?».

Образ каждого из этих людей Антон создавал своими руками. Например, говорил мне, что кто-то из них меня ненавидит, называл кого-то неадекватным или подлым человеком либо создавал условия для конфликта. А потом зажигал спичку и смотрел, что из этого получится. Предполагаю, он делал это с каждым из нас, поэтому конфликты и напряжение внутри проекта почти никогда не угасали. В тот момент я уже хорошо это понимала.

2. «Почему я принимаю обратную связь, по 20 пунктов (обратная связь от Анны ему), и соглашаюсь исполнять, хотя там пункты типа "не лайкать в инстаграме", а ты говоришь, что тебе обратная связь не нужна, либо если кто-то ее дает, поднимается эмоциональный всплеск? (видимо обратная связь от Анны мне)».

Обратная связь — словосочетание, от которого меня уже просто тошнило. В ЧК ее давали всем, бесконечно и по любому поводу — в том числе там, где нужны были не разговоры о чувствах и реакциях друг друга, а ясные правила, границы и распределение ответственности. «Надо дать обратную связь», «прими обратную связь», «ты плохо принимаешь обратную связь» — эти формулировки постепенно превратились в универсальный инструмент, с помощью которого регулировали хаос.

В ЧК под «обратной связью» понимали не то, что обычно означает это понятие. В обычной профессиональной среде это уважительная и конструктивная информация о том, как другой человек видит ситуацию, что его не устраивает или что, по его мнению, можно изменить. Такая информация не требует автоматического согласия. Человек может принять ее полностью, частично или не согласиться совсем.

В ЧК эта возможность отсутствовала. «Дать обратную связь» фактически означало, что другой человек всегда должен ее принять, признать обоснованной и скорректировать свое поведение. Несогласие с содержанием легко превращалось в отдельную претензию — неспособность «принимать обратную связь».

То, что происходило со мной в последние месяцы работы в ЧК, не выглядело как обратная связь: ее так называли, но этим словом обозначали совсем другие действия. Мне предъявляли грубые обвинения, меня оскорбляли и унижали, мне приписывали мотивы, меня убеждали в моей неадекватности, эмоциональной нестабильности и некомпетентности. Затем ожидали, что я буду спокойно все это выслушивать, соглашаться и менять себя в соответствии с тем, что мне говорят.

Так возникал замкнутый круг: любое несогласие с обвинениями и любая эмоциональная реакция на них тут же использовались как подтверждение самих обвинений. Возражаешь против того, что тебя называют нестабильной, — значит, нестабильна. Не принимаешь предъявленную тебе версию себя — значит, «не умеешь принимать обратную связь».

Всю коммуникацию последних недель я переживала и ощущала как насилие.

Но, несмотря на критическое состояние, я реагировала так же, как всегда. Я не стала другим человеком. Мои друзья говорили, что на моем месте уже давно послали бы всех на***, передали общение юристам и публично рассказали о происходящем. А я продолжала контролировать свои чувства, тщательно подбирать слова и действовать последовательно.

Страшнее самого происходящего было только представить, через что мне придется пройти, если мы действительно прекратим сотрудничество. Поэтому я до последнего убеждала себя, что произошло какое-то чудовищное недоразумение, которое еще можно исправить.

Я боролась не только за проект, в который вложила большую часть себя. Я боролась за возможность сохранить тот мир, который еще помнила. Я не могла поверить, что он действительно превратился в то, что происходило вокруг. И искренне надеялась, что у меня хватит сил все исправить.

3. «Почему говорится, что некий человек портит репутацию проекта, параллельно с ситуацией, где ряд наших бывших сторонников считают, что мы «мутим с процентами ведущих»?».

Так Антон говорил о нашем сотрудничестве с преподавательницами Эмилией Стержневой и Анастасией Кудрявцевой. Эту часть истории мне важно рассказать отдельно, потому что впоследствии ее напрямую использовали против нас в конфликте.

Когда расходы Школы значительно выросли, нам нужно было понять, как вписать их в текущую финансовую модель. Мы долго искали выход и нашли решение, которое тогда показалось нам разумным. Мы решили посоветоваться с Антоном, и он подтвердил, что считает это решение хорошим. Однако у подхода был существенный недостаток: он усложнял расчеты, и преподавателям нужно было внимательнее их изучать.

В начале лета 2024 года мы договаривались о сотрудничестве с Эмилией Стержневой и Анастасией Кудрявцевой. На встрече я рассказала основную информацию о распределении прибыли между Школой и ведущими. Финансами занимался Влад, но он не смог присутствовать. Я допустила ошибку и устно изложила упрощенную модель, потому что в тот момент мне было сложно воспроизвести ее полностью.

После встречи, 10 июня, я прислала в чат такое сообщение: «Прежде чем мы продолжим, важно, чтобы вы внимательно прочитали информированное согласие, дабы избежать недопониманий в дальнейшем. Если есть и будут вопросы - welcome! Вы можете их задавать или мы обсудить на созвоне. Отпишитесь пожалуйста, как прочтете». Преподавательницы сказали, что все прочитают, и мы начали работать над программой. До середины августа мы активно занимались методической и маркетинговой подготовкой курса.

17 августа, за месяц до старта курса, Эмилия написала мне: во время созвона в начале лета мы озвучили одну оплату, а теперь они прочитали согласие и находятся в недоумении. Она предложила созвониться сегодня или завтра.

Мы сразу назначили созвон и обсудили ситуацию. Я поняла, что устно озвучила неполные расчеты. Я согласилась, что это моя ошибка, признала ее, извинилась и сказала, что у меня не было злого умысла: всю информацию преподавательницам давно предоставили в письменном виде. Поэтому нам показалось странным, что они разговаривают с нами так, будто мы умышленно их обманули.

В этот момент мы обсудили ситуацию с Антоном, и он занял значительно более жесткую позицию. В переписке с нами он называл поведение преподавательниц, мягко говоря, странным. Говорил, что они должны читать документы, а если их не устраивают условия, могут просто работать в другом месте. Добавлял, что вообще посадил бы их на сухой паек. Конечно, его позиция влияла на наше восприятие. Тем не менее мы продолжали вести с Эмилией и Анастасией профессиональную коммуникацию.

Мы вели открытый диалог, общались с преподавательницами и отвечали на все их вопросы. Влад подробно объяснил Эмилии всю модель в переписке и привел расчеты. В конце диалога она написала Владиславу: «Все, мне стало легче, особенно от вашего сотрудничества». Эмилия и Анастасия продолжили работу, то есть согласились с финансовыми условиями, и мы успешно запустили курс. До завершения программы наша профессиональная коммуникация оставалась позитивной, никакого напряжения мы не ощущали.

Из этой ситуации мы сделали вывод: финансовую модель лучше упростить, чтобы подобное больше не повторялось. Этим мы и занялись в следующие месяцы. Мы исправили модель и поблагодарили преподавательниц за то, что они открыто рассказали, чем были недовольны.

После завершения курса Эмилия и Анастасия сказали, что хотят прекратить сотрудничество. Мы приняли их решение.

После начала конфликта внутри ЧК эта история стала звучать совершенно иначе. Мы узнали, что Эмилия Стержнева и Анастасия Кудрявцева активно рассказывают другим людям, в том числе нашим действующим преподавателям, будто мы с Владом намеренно их обманули, «мутим с процентами» и «меняем финансовые условия задним числом». Это уже не было изложением нашего реального разногласия.

Обвинение в финансовом обмане очень серьезно. Нельзя разбрасываться им направо и налево, вредить репутации нашей Школы, использовать эту ситуацию как оружие против нас и игнорировать последствия.

Мы предоставили преподавательницам информацию до начала работы.
Мы признали свою часть ответственности за ситуацию и извинились. Несколько дней вели открытый диалог. Нам сказали, что все в порядке, поблагодарили нас за сотрудничество и провели программу. В ответ мы поблагодарили преподавательниц за то, что они указали нам на ошибку, и исправили ее.

Я снова не могла понять, есть ли где-нибудь конец моему покаянию.
Особенно показательным для меня стало то, что произошло с ролью Антона. Из этой истории он снова просто исчез. Не было человека, который сказал, что финансовая модель отличная. Это не означает, что Антон отвечал за модель, — важно, что он о ней знал. Не было Антона, который во время конфликта говорил, что преподавательницы обязаны читать документы, и в грубой форме сообщал, что не понимает, о каком обмане идет речь.

Остался Антон, который извинялся перед ними за нас. Остался Антон, который превратил эту ситуацию в одну из причин, призванных оправдать дальнейшие действия против нас, и помогал распространять тяжелые обвинения. Остался Антон, который поддерживал с преподавательницами отношения и которого теперь они активно поддерживают в нашем конфликте.

Моя реакция

Когда Антон написал список обвинений в мой адрес, я сказала, что он конченый.

Он ответил, что просто назвал слона в комнате. Я написала, что тоже обязательно достану всех слонов.

Все. Всего три фразы — вместе со словами «я ухожу» — я позволила себе за месяцы ужасного отношения к нам. Руководители сразу подхватили их и стали говорить, что это публичное оскорбление Антона, угроза, что со мной небезопасно, такое поведение неуместно в нашей организации, все меня боятся, а своим уходом я всех шантажировала.

Некоторые их сообщения в этот период звучали очень спокойно и бережно. Если читать их вне контекста, трудно понять, что именно в них не так. Проблема была не в отдельных формулировках, а в том, что происходило с их помощью.
Сообщение может звучать мягко, этично и корректно — и одновременно убеждать, что со мной что-то не так, скрывать решения, которые уже приняли за моей спиной, исключать меня из группы, осуждать, перекладывать на меня ответственность и оставлять в полной неопределенности относительно происходящего.

Голосование

Мы готовились к последнему собранию, на котором просили дать нам возможность высказать уже свое мнение о происходящем. Все семь недель мы в основном слушали только остальных.

Но за несколько дней до собрания Антон написал в чате, что есть два варианта. Первый — в понедельник обсудить наши отношения, хотя это, скорее всего, ни к чему не приведет. Второй — раз Регина сказала, что хочет уйти, начать мирное и уважительное обсуждение выхода Школы ЧК. Антон проголосовал за выход Школы из ЧК и предложил остальным руководителям выбрать разумный вариант.
Он объяснил голосование тем, что мы по-разному видим устройство проекта, у нас очень разные ценности и, похоже, все и так уже идет к этому исходу. Зачем тогда мучить друг друга? Антон также добавил, что я назвала его конченым в ответ на его «обратную связь», а это недопустимо и оскорбительно.

Дальше каждый участник управления проектом «Чистые Когниции» начал голосовать. В этот момент мы еще ничего не успели написать.

Анна Шилова («Клиника ЧК»): «Я думала всю эту неделю о готовности к дальнейшей совместной работе и продолжении обсуждений наших ролей в проекте. Я пришла к выводу, что для меня недопустимы ни оскорбления, ни шантаж, мне небезопасно. Мы действительно расходимся в видении и проекта, и уместного поведения. Я не готова дальше участвовать в каком-либо обсуждении, о котором писала Ольга Кравченко, потому что не вижу дальнейшую совместную работу возможной».

Илья Розов (ТПО): «Раз мы не можем договориться о сотрудничестве, голосую за выход. Если мы не можем взять паузу и вернуться к этому вопросу например, через два месяца, когда все поутихнет, то лучший вариант это помощь Регине и Владу в отсоединении от проекта».

Евгения Янке («Где мое внимание», создательница и бывшая руководительница «Клиники»): «Как ситуация повернулась с последнего собрания, я голосую за выход школы. Хочется постараться решать ситуацию в профессиональном ключе. Все это отнимает много ресурсов и трудно работать. Это для меня еще один аргумент в пользу выхода Школы. Оценивая ситуацию в ее динамике трезво, я не вижу развития событий, при котором нам удастся быстро разрешить ситуацию и наладить комфортное взаимодействие. На это точно уйдет еще не один месяц. Хочется надеяться, что готовность друг другу помочь и так никуда не денется, даже если мы перестанем работать под одним брендом. Наконец, мне важно высказать свою обеспокоенность тоном и манерой последних обсуждений в чате. Я чувствую себя очень небезопасно. Я понимаю, как всех разносит эмоционально. Но я очень прошу всех воздержаться от оскорблений и тем более угроз. В частности завтра на созвоне, а то очень тревожно идти. Давайте, пожалуйста, все вместе приложим усилия, чтобы завершить ситуацию максимально мирно и уважительно».

Единственным человеком, который сказал, что не понимает происходящего, была Ольга Кравченко — главная редакторка медиа ЧК.

Она обратила внимание на следующее:

• Мы уже договорились, что на следующей встрече будем обсуждать структуру проекта и попробуем найти решение. Почему теперь ситуация резко меняется?
• У нее возникло ощущение, что произошло что-то, о чем она не знает: какие-то разговоры, после которых появился второй вариант — выход Школы.
• Диалог обрывается на середине. Вероятно, я сказала об уходе в сердцах из-за сложных чувств.
• К разрешению конфликта нужно подойти более конструктивно.
• Ольга считала неправильным голосовать за выход Школы до обсуждения заявленных нами рабочих вопросов.
• Она предложила стать нашей медиаторкой, если это необходимо.

Сценарий снова повторялся. Снова человека объявляют некомпетентным, опасным и неадекватным. Снова с ним никто не хочет работать и все его боятся. Снова выход только один.

Антон проигнорировал слова Ольги Кравченко.

Антон проигнорировал и то, что я не согласна с заявленной процедурой выхода Школы из проекта, о чем прямо написала в чате.

После этого он написал:

• Раз все проголосовали, в понедельник нужно обсуждать выход Школы из проекта. На еще один созвон Антон тратить силы не будет.
• Мы не сходимся в видении проекта.
• Уже есть пример проекта, который спокойно отделился и работает самостоятельно. Наши проекты были несопоставимы по продолжительности работы внутри ЧК, объему коммерческой деятельности и ответственности, но Антон не видел ни одной причины накалять обстановку.
• Он готов дать нам свою обратную связь в ответ на наше требование.
• Мои сотрудники тоже могут дать мне обратную связь о моей работе. Об этом — в следующей главе.
• Ему очень страшно идти на созвон, он не хочет никаких разборок, а хочет только поддержать Школу в ее уходе.

Хочу заметить: «поддержать выход» можно, когда люди сами решили уйти. Здесь же решение о выходе «Школы ЧК» принимали за нас другие люди. На деле «поддержать Школу в ее уходе» означало: «Мы сделаем все, чтобы вы отсюда ушли».

На этом наше общение в чате руководителей завершилось.

Я была готова уже ко многому: новым обвинениям, тяжелым обсуждениям, новой эскалации и даже полному разрыву отношений. Но я не была готова к тому, что мои коллеги настолько просто и легко проголосуют за наш уход, как будто меня здесь нет.

Меня поражало даже не само решение, а то, насколько естественным оно снова выглядело для всех. Еще больше поражало, насколько они не понимали, что их решение означает для нас.

Дело резко переходило в совершенно другую плоскость. Юридическую.
Я никогда не была сотрудницей Антона Вотрина, и он никогда не нанимал меня управлять созданной им Школой. Когда мы начали работать вместе, кроме паблика во «ВКонтакте», не существовало никакой инфраструктуры, которую он мог бы передать мне в управление. Идея проводить курсы появилась в наших разговорах с Антоном. Но предложить идею и дать «название проекта» не значит автоматически приобрести право на всю деятельность и репутацию Школы, которую впоследствии создали мы.

Все эти годы мы вкладывались не только в собственную Школу, но и в общий проект и бренд «Чистые Когниции». Вкладывали труд, время и деньги, участвовали в развитии общей инфраструктуры, годами увеличивали узнаваемость проекта, его аудиторию и репутационную ценность. Значительная часть того, чем «Чистые Когниции» стали к моменту конфликта, появилась благодаря работе множества людей — в том числе нашему многолетнему безвозмездному труду и финансовым вложениям.

«Школу ЧК» построили мы с Владом: создали юридическое лицо и команду, получили лицензию, привлекли преподавателей, выстроили процессы и организовали работу с тысячами студентов. Мы несли всю ответственность и все риски. Антон никогда не нес юридической ответственности ни за Школу, ни за проект «Чистые Когниции». Руководители направлений тоже не имели отношения к управлению «Школой ЧК».

Поэтому, прежде чем решать, что нас можно откуда-то «выгнать», необходимо было определить, что вообще представляли собой «Чистые Когниции», в каких отношениях находились мы, Антон и остальные руководители, кому и какие права принадлежали и что в таком случае означал наш «выход» из проекта.

Отсутствие оформленных отношений не означало, что во время конфликта этот пробел можно просто заполнить задним числом способом, наиболее удобным для одной из сторон.

Ни Антон Вотрин, ни руководители других направлений не могли своим голосованием самостоятельно определить наши права на то, на что у них самих прав не было, решить за нас вопрос о выходе и установить условия, которые не учитывали наш вклад в общий бренд и напрямую угрожали всей нашей деятельности.

Именно поэтому существовавшие между нами отношения нельзя было просто прекратить в одностороннем порядке на любых выбранных ими условиях. Разделение должно было происходить с нашим участием и согласием, добросовестно, с учетом прав и интересов всех сторон и результатов созданной ими деятельности.

Поэтому нам было трудно понять, откуда во время конфликта у Антона, Анны, а затем и остальных руководителей возникло представление, что они могут просто проголосовать за наш выход и тем самым решить, что будет с нами и нашей Школой дальше.

Для нас их решение означало заново собирать уже существующий бизнес: менять имя и бренд, сайт и все площадки, переоформлять огромный объем материалов и коммуникаций за пять лет работы, объяснять происходящее студентам, преподавателям и партнерам, заново выстраивать узнаваемость. Нам пришлось бы каким-то образом объяснять широкой публике: мы — прежняя команда «Школы ЧК», но теперь у нас другое название.

При этом их «Школа ЧК», которую, как я была тогда уверена, они вскоре создадут, стала бы совершенно новым проектом, но с нашим прежним названием. Сейчас этот проект называется «Сад». Все это нужно было делать одновременно с выполнением обязательств перед огромным количеством людей, продолжением учебного процесса и преодолением ущерба, который в это же время наносили нашей Школе.

Мы не воспринимали наименование «Чистые Когниции» как то, что принадлежит исключительно Антону Вотрину. Он никогда так его не представлял. Наоборот, Антон постоянно говорил, что проект общий, поэтому мы можем спокойно вкладывать в него свои ресурсы. Пять лет мы отдавали этому проекту свой труд и вместе со всеми создавали ценность, которой к тому моменту обладали «Чистые Когниции». Мы считали «Чистые Когниции» в том числе своим проектом и полагали, что имеем такие же основания претендовать на созданное вместе имя, как и другие люди, которые годами участвовали в его развитии.

Нельзя было просто сказать нам «уходите» и не ответить, что произойдет со всем, что мы пять лет вкладывали в ЧК и «Школу ЧК». Поэтому сама логика происходящего шокировала меня: несколько моих коллег не обсуждали с нами, имеют ли они право нас исключить. Они уже обсуждали, как именно мы будем мирно уходить на их условиях.