Мы стали единственным неподконтрольным элементом.

Получалось, что все части проекта встроились в новую структуру и были этому рады, а мы с Владом — нет. Мы не соглашались на изменения, о которых с нами никто не договаривался. Поэтому Анна не могла до конца контролировать нас и весь проект.

Анна не могла прямо потребовать, чтобы я делала то, что ей нужно: для этого не было формальных оснований. Антон тоже не мог этого требовать от меня — у нас были другие договоренности. Напрямую он со мной об этом не говорил.
Постепенно вокруг Анны и нового пространства объединялось все больше управленцев. Они много общались, вместе принимали решения и все увереннее чувствовали себя внутри новой системы. Я, наоборот, все сильнее от нее отдалялась.

Мне по-прежнему были очень важны проект и эти люди. Но участвовать в управлении на таких условиях мне было тяжело, а возможности изменить их я не видела. Поэтому я снова сделала то же, что и раньше: отстранилась, стала реже ходить на собрания и участвовать в обсуждении общих вопросов.
Я чувствовала этот постепенный разрыв, и мне, конечно, было очень больно. Я не хотела отделяться от людей, с которыми столько лет чувствовала себя частью одного целого. Но я больше не понимала, как работать рядом с ними и при этом оставаться собой.

Анна увеличила прибыль Клиники

В это же время прибыль «Клиники ЧК» под управлением Анны Шиловой росла. В «Школе ЧК», наоборот, начался кризис, а прибыль снижалась.
Меня не задевал успех Анны сам по себе. Несмотря на несогласие с ее ролью, я всегда признавала ее вклад, общалась с ней и хорошо отзывалась о результатах ее работы. К тому моменту внутри ЧК существовали и другие успешные проекты, которыми я гордилась.

Но постепенно успех Анны стали использовать как повод обесценивать мою работу в проекте и сравнивать нас между собой.

Общие и личные разговоры все чаще сводились к успехам «Клиники»: Аня все хорошо организует, приносит много денег, сотрудники довольны ее работой. Одновременно мою работу все чаще обсуждали через мои ошибки, недовольство резидентов и их претензии к моим сотрудникам не из ЧК.

Сначала это не звучало как прямое сравнение. Оно оставалось между строк: в отдельных разговорах, на общих встречах, в оценках, насмешках, замечаниях, интонациях, взглядах и реакциях на мои слова. По отдельности все это могло ничего не значить, но вместе складывалось в определенную картину.

Позже сомнений в том, правильно ли я ее считываю, уже не осталось. Нас с Анной стали сравнивать открыто, а ее работу — ставить мне в пример. Позже сама Анна при всех членах правления сравнит мою работу со своей и даст ей оценку.

Я чувствовала себя униженной и не могла осознать и принять такое отношение ко мне.

Мы с нуля создали Школу и несколько лет развивали ее. Одновременно мы годами вкладывались в развитие всего проекта «Чистые Когниции». Кроме того, образовательный бизнес сам по себе сложнее и менее прибылен, чем консультативный.

Анна получила уже работающий бизнес внутри крупного проекта: узнаваемый бренд, большую аудиторию, развитую инфраструктуру, ресурсы ЧК и крупный аккаунт в Instagram*.

Анна много вкладывала в развитие Клиники и добилась заметных результатов. Но она пришла в проект, который к этому моменту уже вырос в одну из крупнейших организаций нашего сообщества — с сильной репутацией, большой аудиторией и несколькими направлениями. За этим стояли годы работы других людей. И речь здесь не только обо мне.

Я не пыталась принизить работу Анны — я хотела, чтобы перестали принижать мою.

Так мой первый серьезный кризис в Школе не стал поводом для поддержки внутри нашей семейной атмосферы. Постепенно до меня доходила одна очень болезненная мысль: пока я координировала проект, строила Школу и приносила ЧК деньги, мой вклад ценили и уважали. Но как только у Школы начались первые проблемы, это перестало что-либо значить для моих коллег.

Мои попытки соответствовать ожиданиям коллег из ЧК

Пока я справлялась с кризисом в Школе, я старалась учитывать потребности коллег, реагировать на обратную связь и улучшать то, что могла.

Но чем больше я пыталась справиться, тем длиннее становился список того, что со мной и моей работой было не так. Моя работа внутри ЧК в тот период звучала такими голосами:
«Я вот тут заметила у нее ошибку. А мне здесь она забыла скинуть соглашение. А мне здесь недостаточно хорошо объяснила. А тут кринжовый пост у нее, смотрите, в Школе вышел. А мне картинки у нее не нравятся, пусть исправит. А мне кажется, что они плохо занимаются продвижением, поэтому и денег у них нет. А мне кажется, что NDA — это просто жесть, мы же горизонтальный проект. А мне кажется, что у нее слишком жесткий методист. А мне кажется, что она больше не руководствуется ценностями, а думает о деньгах. А мне кажется, что конференция у нее получилась какая-то отстойная, вот мы тут недавно обсуждали с коллегами. А мне она сказала, что я должна была прочитать договор, а я ей ничего не должна. А мне она денег не скидывает, отстой, ладно хоть Аня скидывает. А мне не нравится, что она установила правила в Школе, не хочу так. А ее сотрудникам ЧК не нравится, потому что она не умеет управлять бизнесом, у меня всем все нравится. А вы знаете, что она уволила сотрудницу? Мне страшно стало. А мне Регина говорит, что я тоже отвечаю за наши отношения, мне кажется, это слишком агрессивно. А мне она копейки платит. А мне кажется, что она обманывает нас с кризисом и забирает деньги себе».

Это лишь небольшая часть оценок, которые я слышала лично или о которых узнавала из пересказов внутренних обсуждений.

За четыре предыдущих года работы я никогда не сталкивалась с таким отношением к себе и долгое время не могла понять, что происходит. В тот период подобные оценки я слышала именно от людей из ЧК или близких к ним людей, которые работали в Школе. При этом я сама, мои управленческие навыки и отношение к людям не менялись каким-то серьезным образом.

Я могла ошибаться, чего-то не знать, что-то забывать, не справляться или быть истощенной. Моя работа могла кого-то не устраивать, а я сама могла кому-то не нравиться. Это нормально и могло становиться предметом критики, обратной связи или обсуждения рабочих решений.

Поэтому я была открыта обратной связи, признавала свои ошибки и часто, наоборот, брала на себя ответственность даже там, где была не согласна.
Но я не могла и не должна была делать это всегда. Когда я видела, что моей готовностью идти навстречу откровенно злоупотребляют, или понимала, что это вредит качеству и работе Школы, я могла не согласиться и поступить так, как считала правильным.

Постепенно я почувствовала, что именно внутри ЧК для меня становилось недопустимым действовать так, как я считала правильным, если это не нравилось моим коллегам или их близким друзьям. Как будто от меня ожидали, что я всегда буду слушать их обратную связь, учитывать их потребности, соглашаться с их оценками и не говорить, что они тоже могут ошибаться.

Вероятно, моя готовность постоянно принимать новую обратную связь и брать на себя ответственность за все только укрепляла у коллег из «Чистых Когниций» ощущение, что они вправе продолжать меня оценивать и сообщать, что еще, по их мнению, я сделала не так. Чем больше я пыталась что-то исправить, тем чаще это воспринимали как признание моей вины.

Изменение отношения Антона

Он очень хорошо меня знал. Мы уже много лет работали вместе и дружили. Он знал, какой я человек и друг, как я работаю, принимаю решения и отношусь к людям. Он знал подробности моей личной жизни, мои слабости, недостатки и переживания. Я безоговорочно ему доверяла. Он делился со мной многими личными вещами. Мы часто говорили друг другу, как дорожим нашим общением. Именно такими я видела наши отношения до этого периода.

Поэтому мне было особенно тяжело наблюдать, как в этот период менялось его отношение ко мне.

Теперь любые трудности в работе Школы Антон обсуждал с тревогой и катастрофизацией. Любая проблема могла в его восприятии превратиться в чрезвычайную ситуацию, которая требовала немедленного вмешательства.
При этом его позиция по поводу новых проблем могла радикально измениться за короткое время. Сначала он говорил, что преподаватели ведут себя неправильно, и предлагал мне определенный способ действий. Затем он разговаривал с ними, принимал их сторону и возвращался ко мне с возмущением: как я могла так поступить?

В такие моменты у меня будто раздваивался мозг, и я чувствовала себя плохо. Я не понимала, почему и когда изменилась позиция Антона и как из его версии исчезло его прямое участие.

Одновременно я чувствовала, что он постепенно отдаляется от меня и в личных отношениях. В них становилось меньше тепла, поддержки и вовлеченности, а Антон казался мне все более холодным и отстраненным.

Работать в таком контексте становилось все тяжелее. Я чувствовала себя использованной. Как будто отношения со мной имели значение, пока были выгодны Антону. Теперь поддерживать их в прежнем формате ему стало незачем.
Все изменения, которые я замечала в отношениях с Антоном, я почти сразу подавляла. Иначе трещала вся картина мира, в которой я продолжала жить и работать.

Поэтому я продолжала выстраивать с ним отношения так, словно нашего отдаления не происходило. Внешне мы продолжали общаться и проводить вместе выходные. Мне хотелось верить, что я ошибаюсь, все это мне только кажется, я себя накручиваю и преувеличиваю, а вероятнее всего, именно я делаю что-то не так.

Мое отношение к Анне

Насколько я понимала, управленцы и резиденты воспринимали Анну как очень теплого человека. Она была улыбчивой, спокойной, внимательной и всегда готовой помочь.

Но образ Анны в глазах других никак не совпадал с моим опытом общения с ней. В отношениях с Анной я отчетливо ощущала две вещи.

Она не считает никого из нас равным себе.

Это ощущение основывалось не на одном поступке, а на множестве мелких деталей, которые по отдельности ничего не значили: на ее рассказах о собственной работе и заслугах, оценках работы других людей, интонации, мимике, коротких реакциях и выражениях лица. На том, как она присоединилась к управлению и насколько уверенно уже чувствовала себя внутри него.

Я не воспринимала это как обычную уверенность в себе по одной причине: я не чувствовала в ее отношении искреннего уважения к людям и интереса к ним. При этом на тот момент я не смогла бы привести ни одного яркого эпизода, который подтверждал бы это ощущение. Поэтому я думала: вероятно, проблема просто в моем восприятии или собственных комплексах.

Страх.

Меня пугала не сама Анна, а две вещи. Первая — неконгруэнтность, которую я чувствовала. Если я не могу понять, насколько слова человека соответствуют его реальному отношению и намерениям, он перестает быть для меня понятным, безопасным и предсказуемым.

Вторая — то, насколько сильно я теперь от нее зависела. Я видела, какой вес Анна уже имела для Антона и всей команды, и одновременно замечала, как менялось отношение ко мне. Постепенно я понимала: мое положение внутри ЧК теперь во многом зависит от человека, которого я не понимаю и которому не доверяю.

Поэтому, как бы тяжело мне ни было, я старалась быть с Анной приветливой, интересовалась ее мнением и внимательно слушала обратную связь. Однажды я даже сама попросила ее помочь мне со Школой. Но ее помощь была не нужна.

Я понимала, что тону, и мне было очень страшно. Я пыталась сократить дистанцию между нами и показать, что признаю вес ее мнения. Наверное, я надеялась: если она увидит мое подчинение, давление группы тоже ослабнет.

Я чувствовала себя жалкой.

Мое состояние

К концу 2024 года я почувствовала, что в наших отношениях с Антоном и частью команды что-то уже необратимо изменилось. Никто никогда не говорил об этом вслух. Все происходило постепенно и между строк. Внешне наши отношения и жизнь проекта выглядели почти как обычно. Мы продолжали общаться, встречаться и вместе отмечали Новый год. Я вернулась на собрания, а коллеги дарили мне милые открытки.

Но внутри этого проекта я больше не чувствовала себя своей. Между мной и людьми, которые еще совсем недавно казались близкими, теперь была большая дистанция.

Я жила и работала в постоянном напряжении и чувствовала давление. Мне стало страшно ошибаться. Если возникали трудности, я понимала, что они снова станут предметом пристального внимания «Чистых Когниций». Чем сильнее становилось давление, тем тяжелее мне было работать и тем меньше у меня оставалось ресурсов и внимательности. Тогда у команды появлялось еще больше поводов обратить внимание на новую проблему. Так постепенно возникал процесс, который усиливал сам себя.

При этом я не понимала, почему мои ошибки, решения или сотрудники Школы вызывают настолько сильную реакцию. Все руководители проекта совершали ошибки, и я о них знала. Но я ни разу не слышала, чтобы работу кого-то еще обсуждали подобным образом.

Я не понимала, почему вместо конкретной помощи снова и снова получаю «обратную связь», к которой должна прислушиваться. Вместо совместного поиска решений — разговоры за моей спиной. Вместо поддержки — сообщения о том, что проблема во мне.

Но к этому моменту я была настолько измотана, что мне стало трудно доверять собственному восприятию. Я ощущала: происходит что-то плохое и происходит без меня. Но я не могла до конца объяснить себе, что именно, и выразить это словами. По отдельности как будто ничего серьезного не происходило. Для всех остальных ситуация тоже оставалась нормальной. Собрать все в цельную картину и назвать вещи своими именами я тогда не могла.

В какой-то момент их представление обо мне превратилось в мое собственное и определяло, как я оценивала себя, свою работу и решения. Я чувствовала себя некомпетентной. Мне казалось, что я не справляюсь со своей работой.

Если люди, которые знают меня много лет, говорят, что со мной что-то не так, — наверное, так и есть. И мне нужно стать лучше.

Но что именно мне нужно изменить в себе, никто прямо не говорил. Не существовало ни понятных критериев, ни момента, после которого можно было бы сказать: «Теперь Регина молодец и достойна уважения». Мне казалось, что единственный способ перестать быть «неправильной» — соглашаться с ними.

Но, как покажут дальнейшие события, у меня все равно так и не получилось это сделать.

Помимо профессиональных и близких дружеских отношений, в «Чистых Когнициях» существовал еще один мир — созданный Антоном Вотриным. Чтобы объяснить наши отношения внутри проекта и дальнейшие события, мне сначала нужно показать его вам. Здесь я ненадолго отступлю от рассказа с позиции себя того времени.

Именно в этом мире смешение ролей, близость и отсутствие границ чаще всего доходили до крайней степени. То, что раньше мы считали ненормальным, постепенно становилось обыденной частью нашей жизни.

Чат «Свои»

«Свои» — неформальный чат Антона Вотрина. Он назвал его фамилией реального человека — психолога, на котором, по моему впечатлению, был зафиксирован все эти годы. Эта фиксация проявлялась так: каждый год Антон показывал нам его новогодние поздравления, громко смеялся над ним, присылал его посты и комментарии, которые тот оставлял в ЧК. В итоге Антон назвал чат его фамилией и поставил на аватарку фотографию этого человека, оформленную в стиле иконы. В статье название чата намеренно изменено.

Я всегда чувствовала себя очень погано и жутко, когда это происходило. Подобных странных для меня вещей было очень много. Но я не могла об этом сказать. Все смеялись, а со временем ты просто встраиваешься в это и учишься подавлять свои ощущения и не обращать на них внимания.

В чате было около 40 человек: Антон, резиденты, руководители направлений, психологи и психиатры из нашего сообщества, которые были близки Антону, но не работали в ЧК. Активно общались от десяти до двадцати человек. Кем были все остальные люди, которые годами просто читали переписку, я не знаю.

Никаких правил и границ там, по сути, не существовало.

В «Своих» обсуждали все: работу, наших коллег, организации, сообщества, врагов, секс, новости, наркотики, личную жизнь участников, их отношения, травматический опыт, чужие переписки, сплетни и подробности жизни разных людей.

Сами по себе эти темы я не считаю чем-то необычным. В неформальном общении с друзьями и коллегами люди обсуждают самые разные вещи и имеют на это полное право. Но из-за структуры нашего проекта и отношений внутри него такое общение приобретало другое значение.

В чате находился основатель и лидер проекта — одновременно мой близкий друг и партнер по бизнесу. Там были мои сотрудники, которые одновременно были моими друзьями, преподавателями и партнерами по управлению ЧК. Роли смешивались до критической степени, а границ, правил и ответственности за возможные последствия не существовало.

Отсутствие системы регуляции создавало пространство, где близостью и доверием между коллегами можно было злоупотреблять, использовать их для влияния на поведение и восприятие — как в рабочих, так и в личных интересах.

Свои и чужие

Одной из центральных тем чата были свежие сплетни о наших коллегах вне ЧК, которые приносил Антон. Он рассказывал об очень личных подробностях жизни своих друзей, обсуждал коллег из нашего сообщества и приносил слухи о других организациях и их руководителях. Мне кажется, за эти годы через чат прошла значительная часть нашего профессионального сообщества, а обсуждения почти всегда были крайне нелицеприятными. Позже Антон придет ко всем этим людям с просьбой о помощи и поддержке, чтобы исключить нас и Школу ЧК из профессионального сообщества.

Очень постепенно, день за днем, месяц за месяцем, год за годом из этих рассказов у меня складывалось ощущение: профессиональный мир вокруг устроен примерно так. Другие организации были зашкварными, странными, убогими и не ровня ЧК. Мы были другими — самыми адекватными, умными, этичными, правильными, классными и особенными.

Из-за этого мы действительно оставались закрытыми: почти ни с кем не сотрудничали и практически не участвовали в общих мероприятиях профессионального сообщества. Но это не означало, что все коллеги вне ЧК автоматически становились для нас плохими или что мы не могли с ними дружить и сотрудничать. Настоящая изоляция формировалась не снаружи, а внутри.
Можно было иметь друзей вне проекта, параллельно работать в других местах, хорошо относиться ко многим организациям и коллегам, выстраивать с ними отношения. Но они все равно оставались «не нами». Так между ЧК и остальным профессиональным миром постепенно возникала внутренняя граница. По одну сторону от нее были «мы» — свои. По другую — остальные.

Враги

Некоторые люди постепенно попадали в категорию «врагов». Тогда внутренняя граница между «нами» и «остальными» приобретала более опасное значение.

Сначала это были враги Антона — далекие от нас и проекта люди, с которыми он конфликтовал и которых считал неэтичными, опасными или просто плохими. Со временем «враги» начали появляться среди людей нашего профессионального сообщества, которых мы знали лично. Еще позже — внутри самого проекта.
Круг тех, кто мог оказаться по другую сторону, постепенно расширялся вместе с развитием проекта и его внутренних процессов.

Долгое время этот процесс запускал сам Антон. Если кто-то из «врагов» публиковал что-то, что его задевало, публикация быстро оказывалась сначала в рабочих чатах, а позже — преимущественно в «Своих». Антон приносил ее уже с определенной рамкой и понятным посылом, как к ней следует относиться. Он часто прямо просил нас поддержать его: прокомментировать ситуацию, поставить лайк или вступиться за ценности проекта.

Это повторялось снова и снова — неделями, месяцами, годами. Антон задавал рамку, через которую мы смотрели на происходящее. Есть несправедливость. Есть ценности, которые нарушаются. Есть человек, который их нарушает. Есть свои, которых нужно защищать. Есть те, на кого можно оправданно направлять свою агрессию.

Постепенно эта картина мира становилась нашей собственной. Теперь Антону уже не нужно было запускать процесс: мы сами воспринимали многие ситуации через усвоенную внутри группы модель «свои — чужие».
Со временем принести что-то в «Свои» мог любой из нас. Если кто-то из «своих» чувствовал, что на него напали, с ним поступили несправедливо или нарушили важные для ЧК ценности, включался тот же механизм. Мы вместе злились и защищали друг друга, а этот гнев постепенно выходил далеко за пределы чата.

Мы действовали сообща: шли писать комментарии этим людям, публиковали ответы на посты «врагов» в своих каналах, сразу ставили друг другу лайки под постами и комментариями, включались в конфликты, к которым изначально вообще не имели отношения.

Группа раз за разом направляла агрессию на конкретных людей. Участники присоединялись к чужим конфликтам, усиливали нападки и создавали ситуацию, в которой против одного человека одновременно выступало множество людей. Так защита «ценностей» превращалась в травлю.

Иногда травля больше напоминала преследование. Некоторые резидентки ЧК ловили «врагов» на каждом неаккуратном слове в профессиональных чатах и оставляли негативные комментарии.

Именно так внутри «Чистых Когниций» разворачивалась травля Евгении Дашковой. Здесь я могу рассказать только о той ее части, которую видела изнутри и в которой участвовала сама. Имя используется с разрешения Евгении.
Евгения была первой преподавательницей, которую я пригласила работать со мной в Школе. Три года мы работали сплоченной командой и выстраивали долгосрочные профессиональные отношения. Мы буквально были командой мечты — сами так говорили и так себя чувствовали. Евгения была одной из лучших преподавательниц Школы, и я очень этим гордилась.

Потом Антон и часть моих коллег начали говорить и о ней. Я не хочу повторять их слова — достаточно сказать, что таких разговоров было очень много. Вскоре многие резиденты, в том числе я, испытывали к ней ненависть. Этот переход уже не занимал много времени. Мы быстро переставали видеть в людях людей.
Внутри этого мира наши действия объяснялись идеей общего блага и защиты «правильных» ценностей «Чистых Когниций». Если Евгения Дашкова не разделяла эти ценности и оказывалась по другую сторону, значит, по отношению к ней этические ограничения уже не действовали. Ее можно было высмеивать, публично атаковать, разбирать каждое ее слово, потому что в нашей картине мира неправой изначально была она.

Это неизбежно повлияло на нашу совместную работу. Даже рядовые рабочие проблемы вызывали у меня непропорционально сильные негативные эмоции, и я реагировала на них резче.

В какой-то момент я тоже включилась в массовую публичную травлю. Я отреагировала на один из постов Евгении, написала негативные комментарии, а затем опубликовала отдельный ответный пост в своем блоге. Нападки со стороны других участников ЧК продолжались и по другим поводам.

Евгения не раз приходила к Антону в личные сообщения и прямо говорила о своих переживаниях из-за происходящего. Я знаю об этом, потому что Антон присылал ее сообщения в чат «Свои», где они становились частью очередного группового обсуждения.

Евгения пыталась сказать Антону и нам, что наши действия причиняют ей вред, а мы воспринимали даже эти слова через уже сложившееся представление о ней. Ее сообщения не останавливали происходящее и не заставляли нас посмотреть на свои действия со стороны. Они становились еще одним подтверждением, что с Евгенией что-то не так.

Внутри этой системы нам было очень трудно услышать Евгению.

До этого момента Влад оставался практически единственным человеком внутри ЧК, который продолжал ее защищать. Он спорил со всем чатом, возмущался тем, как о ней говорят, и повторял, что такое поведение расходится с его представлениями о допустимом поведении в конфликтной ситуации. Он ругался с Антоном и со мной.

В какой-то момент Евгения создала чат на четверых и предложила созвониться, чтобы обсудить завершение нашего сотрудничества. Она также сообщила, что то, что мы называем ценностями «Чистых Когниций», слишком сильно расходится с ее собственным пониманием ценностей и она больше не хочет с этим ассоциироваться.

До созвона Антон отдельно объяснил нам, как нужно себя вести. Максимально холодно — как будто мы разговариваем с умалишенным человеком. Не включаться эмоционально, не проявлять эмпатию или сочувствие. Не спорить с ней, спокойно соглашаться, продолжать гнуть свою линию и вести диалог к завершению. Получалось, что еще до того, как Евгения успела хоть что-то сказать, мы заранее обесценили любые ее слова и перестали воспринимать ее как человека.

Я присутствовала на созвоне пять минут, потому что Евгения уже не чувствовала себя в безопасности рядом со мной и попросила меня уйти. После созвона Антон сказал: «Вот видите, я же говорил, она эмоционально нестабильная. Как хорошо, что мы с ней больше не работаем. Это же ужас».

Несмотря на решение уйти, Евгения довела до конца все запланированные курсы и фактически продолжала работать еще полгода. Она выполнила все договоренности и обязательства.

Именно после этого разговора Влад перестал защищать Евгению. Месяцами он спорил с Антоном, резидентами и со мной, но в какой-то момент просто устал сопротивляться системе: согласиться стало легче, чем продолжать выдерживать постоянное напряжение. Позже Влад говорил, что в тот момент внутри него что-то умерло, потому что ему пришлось отказаться и от той части себя, которая говорила, что происходящее неправильно.

Так то, что годами задавал и поддерживал Антон, постепенно превратилось в самоподдерживающуюся норму среди резидентов «Чистых Когниций».
В своих действиях мы постоянно руководствовались «Ценностями ЧК». Мы защищали их, ссылались на них и через них оценивали поступки других людей. Но четкого определения этих ценностей не существовало. Как будто все и так понимали, о чем идет речь.

Я очень долго пыталась понять, что вообще означает словосочетание «Ценности ЧК»: что именно входит в это понятие и где проходят его границы. В итоге я пришла к довольно простому ответу — туда могло поместиться что угодно. Содержание ценностей менялось в зависимости от контекста и субъективной оценки поступков конкретного человека.

Такие «Ценности» позволяли объяснить, почему мы правы, почему другой человек неправ и почему с ним можно поступить определенным образом. В этом смысле понятие становилось очень удобным: с его помощью практически любое содержание можно было представить правильным.

Критика извне почти не проникала в эту картину мира. Если кто-то говорил, что с проектом или поведением Антона что-то не так, мы легко объясняли это тем, что человек просто не понимает нашу атмосферу или сам является проблемным. Постепенно мы почти перестали допускать, что проблема действительно может быть в нас.

Принадлежность к ЧК давала не только ощущение собственной правоты, но и уверенность в себе и своих действиях. Наша численность и взаимная поддержка создавали ощущение, что мы почти неуязвимы, а последствия наших действий абстрактны.

Пьяные Кондиционеры

Антон создал паблик, который сначала назывался «Пьяные Когниции», а позже — «Пьяные кондиционеры». Он представлял его как пространство для постироничных шуток. Открыто паблик почти не рекламировали, но о нем знали не только резиденты ЧК: на него были подписаны несколько тысяч человек, которым нравился такой юмор.

По сути, это был публичный аналог чата «Свои». Место, где почти не существовало границ допустимого: чем жестче, абсурднее, оскорбительнее или дальше от общепринятых норм была шутка, тем естественнее она там выглядела. Периодически там высмеивали и «врагов» ЧК — иногда завуалированно, иногда совершенно открыто.

Крайняя степень близости

Отдельной и совершенно обычной частью этого мира была сексуализация. Это происходило не только в «Своих», но и в рабочих чатах.

Антон мог принести фотографию женщины и публично обсуждать ее внешность, сексуальность, то, что именно его в ней возбуждает и что он хотел бы с ней сделать. В таком же ключе часто обсуждали психологинь, преподавательниц, партнерок и резиденток. Антон регулярно присылал порнографию во все чаты. В общественных местах я наши чаты не открывала.

Антон рассказывал нам подробности своей сексуальной жизни и благодарил окружающих за то, что его принимают таким, какой он есть. Однажды одна из резиденток очень точно сформулировала существовавшее правило: «В ЧК можно попасть только за толерантность к секс-шуткам».

В какой-то момент Антон начал регулярно присылать мне в личные сообщения в Telegram и Instagram* откровенные фотографии женщин. Я никогда об этом не просила и никак на это не реагировала. Но он продолжал. Это было странно. Однако в контексте происходящего в проекте я подавляла свои ощущения и старалась не обращать на это внимания.

Это происходило не в каком-то одном месте. Не существовало отдельного пространства: «Вот здесь у нас работа, а вот здесь мы ведем себя так». Рабочее, дружеское, интимное и сексуальное постоянно переплетались.

В «Своих» это доходило до крайней точки. В какой-то момент часть резиденток, в том числе я, иногда присылали туда свои откровенные фотографии.
Многие специалисты и специалистки в чате активно поддерживали тех, кто публиковал такие фото: ставили реакции, оставляли восторженные или очень грязные комментарии. Постепенно появилась даже традиция под названием «Нюдсочетверги»: по четвергам участницы присылали в чат свои нюдсы.

Антон как основатель проекта и человек со значительным влиянием внутри группы не ограничивал эту практику. Более того, он был самым вовлеченным участником процесса и поддерживал эту культуру.

Такое полное отсутствие границ тогда не воспринималось как что-то плохое, и никто напрямую не заставлял нас там находиться или отправлять фотографии. Наоборот, казалось, что это создает сильное ощущение близости, принятия и принадлежности. Чем больше личного мы приносили в этот круг, тем больше получали в ответ внимания, одобрения и ощущения, что здесь нас полностью принимают.

Если посмотреть всего на один день жизни чата, могло сложиться впечатление, что в нем идет соревнование: кто окажется смешнее, откровеннее, жестче, грязнее и перейдет еще одну границу. Близость и нарушение границ усиливали друг друга. Чем дальше каждый из нас заходил вместе с группой, тем более открытым и уязвимым перед ней становился и тем большее значение приобретала сама принадлежность к ней.

Мы знали друг о друге очень много личного. Но у такой степени близости была обратная сторона: все, чем мы однажды делились в пространстве доверия, впоследствии могло быть использовано против любого из нас.

Близость и смешение ролей

В этом контексте я сама допустила серьезную ошибку: не удержала границу между личными и профессиональными отношениями там, где именно я должна была за ней следить. Контекст объясняет, как это произошло, но не снимает с меня ответственности.

В чате «Свои» находилась Екатерина Хорошавцева — резидентка и одна из руководительниц «Доступной помощи». Мы с ней близко дружили, и одновременно я была ее руководительницей в Школе. Мы обе отправляли в чат откровенные фотографии. В какой-то момент эта практика перешла и в наше личное общение: мы несколько раз обменивались такими фотографиями между собой.
Тогда это не казалось чем-то неправильным или даже необычным. Но сейчас я признаю: такое отсутствие границ с моей стороны было ненормальным и недопустимым по отношению к Екатерине.