Почему я называю имена

Параллельно с развитием конфликта «Школа ЧК» начала рассыпаться на глазах. Один за другим из нее уходили сотрудники и преподаватели.

Я не считаю правильным судить о названных мною людях по одному их поступку или приписывать им мотивы, которых они сами мне не называли. Но без имен, описания их связей с «Чистыми Когнициями» и последовательности событий невозможно собрать воедино то, что происходило со Школой в тот период.

Для меня принципиально важно разделять решения сотрудников и преподавателей, чтобы не возлагать на одних ответственность за поступки других.

Совсем иначе мы воспринимали уход преподавателей, которые уже взяли на себя обязательства перед студентами и Школой.

Массовый уход преподавателей наносил Школе разрушительный ущерб. Преподаватель мог внезапно отказаться от программы за неделю до старта или от курса, который был запланирован на более поздний срок в том же полугодии. Только со стороны такое решение выглядело легким. Школа должна была компенсировать весь ущерб, выполнять обязательства перед студентами и командой, отвечать за отмену программы и тратить ресурсы на разработку новых курсов.

В Школе нам всегда было необходимо планировать работу заранее. Даже потеря программы в течение полугодия означала срочный поиск преподавателей, разработку нового курса, дополнительные расходы и потерю результатов уже проделанной работы. Отказ непосредственно перед стартом означал срыв набранных курсов, нарушение наших обязательств перед студентами, серьезные финансовые и репутационные потери. Дальше речь шла уже не о решении одного преподавателя, а о массовом уходе за короткий промежуток времени.

Важно и другое. Большинство преподавателей прямо связывали свой уход с конфликтом вокруг ЧК, а каждого из них связывали отношения с Антоном и самим проектом. Поэтому для нас это не выглядело как череда независимых решений. Это ощущалось как резкое групповое отвержение и давление.

Люди уходили один за другим, и каждый следующий уход усиливал уже созданную вокруг нас картину — не только для нас, но и для наших студентов. Если столько людей одновременно отказываются с нами работать, значит, все, что они говорят о нас, правда. Каждый акт поддержки Антона и проекта «Чистые Когниции» все больше легитимизировал их версию событий.

Хронология

До последнего собрания членов правления.

София Мусифуллина — лид техподдержки в Школе после ухода Екатерины — сообщила мне в личном разговоре: к ней приходят люди из ЧК, к тому моменту как минимум три человека, и говорят, чтобы она перестала со мной работать.

В начале марта об уходе сообщила наша контент-менеджерка. Она объяснила решение личными причинами и дальнейшим профессиональным развитием. Параллельно она работала в «Где мое внимание?» у Евгении Янке.

24 марта — последнее собрание с руководителями других направлений «Чистых Когниций».

27 марта, за шесть дней до старта курса, ушли Анна Шилова и Елизавета Бизюкова — ведущие курса по сексологии. Елизавета была резиденткой ЧК. Нам пришлось отменить курс, извиниться перед студентами и вернуть им деньги.

Обоснование: личные причины и следование своим принципам и ценностям.

Во время медиации Ольги Кравченко и до встречи с Антоном Вотриным
7 апреля, за неделю до старта, ушла Евгения Янке — одна из ведущих курса по СДВГ и руководительница ЧК. Мы оповестили об этом всех студентов и сделали несколько полных возвратов из-за изменения состава преподавателей. Вторая преподавательница курса и резидентка ЧК Анна Бондаренко выполнила обязательства перед Школой и студентами и провела программу. Только после этого она завершила сотрудничество.

Обоснование: произошел ряд обстоятельств, из-за которых проведение курса стало невозможным.

8 апреля ушел Степан Краснощеков — преподаватель курса по психиатрии, друг Антона Вотрина, психиатр и один из специалистов, которые участвовали в чате «Свои».

Обоснование: другие профессиональные интересы, с нашим конфликтом решение не связано. До старта его курса оставалось много времени.
Позже, когда начнется массовая травля, Евгения Дашкова напишет в посте, что этический кодекс запрещает психологам участвовать в массовой травле. Степан оставит комментарий: «Мне кажется, что этот запрет на веселье в интернете дискриминирует психологов. Вот начинается движ в болоте (а 2026 год таким болотом и ощущается), а тут - бац - и нельзя участвовать. Хорошо все таки, что я не психолог».

8 апреля — день, когда нам прислали претензии и «компромисс».

15 апреля — день последней встречи с Антоном.

21 апреля об уходе сообщили Илья Розов и Александр Сычевский, ведущие «Базового курса по Терапии Принятия и Ответственности». Александр был резидентом ЧК, а Илья — руководителем ТПО и членом правления ЧК.

Обоснование: «Мы приняли такое решение». Когда я спрашивала о причине, они повторяли тот же ответ в неизменной форме: «Мы приняли такое решение».

22 апреля ушла маркетологиня Елизавета Коваленко. Она приняла решение после того, как по личной инициативе поговорила с Анной Шиловой. Елизавета сообщила мне, что они просто хотят работать отдельно, поэтому нам стоит согласиться и сменить название. После этого она покинула Школу. Позже Елизавета делала сайт нового образовательного направления «Сад» в «Чистых Когнициях» и стала их постоянной эксперткой.

1 мая, за полторы недели до старта, ушли Даниил Ривин и Виктория Цебренко — преподаватели Базового курса по КПТ. Даниил Ривин был близким другом Антона и состоял в чате «Свои».

Этот курс стоил дорого, и мы уже получили много оплат. Его отмена означала для Школы одномоментную потерю крупной суммы, уже заложенной в зарплаты сотрудников. К этому моменту мы понесли финансовые потери и находились в кассовом разрыве. Поэтому нам пришлось срочно пересобирать курс с другими преподавателями. В спешке мы допустили много ошибок, что дополнительно ударило по нашей репутации. Тем не менее курс состоялся с новыми ведущими, и мы выполнили свои обязательства перед студентами. Но из-за кассового разрыва нам пришлось взять крупный кредит на оплату работы сотрудников.

Обоснование: произошедшие за последнее время события привели к тому, что они хотят прекратить сотрудничество.

15 мая — публикация поста «Чистых Когниций» о разделении проектов.

Хочу добавить: под этим постом студенты возмущались срывом курса по КПТ. Один из комментариев: «То-то я думаю, что за срыв курса по КПТ и тотальное молчание по этому поводу, удивлялась такому отношению. Печаль, конечно».
Мы сделали невозможное, и курс начался всего на неделю позже. Разумеется, людям все равно не понравилось, что мы сообщили об изменениях слишком поздно. Даниил ответил в комментариях: «На всякий случай хочется отдельно уточнить: ни я, ни Виктория Цебренко не имеем сейчас никакого отношения к Школе ЧК и программе нынешнего курса по КПТ. Его делают другие ведущие с другой программой».

Это снова показывает дисбаланс ответственности, о котором я писала выше. Преподаватели могут отказаться от обязательств не только перед нами, но и перед студентами всего за полторы недели до курса — и даже гордиться этим. А ответственными остаемся мы с Владом.

В середине мая ушла продакт-менеджерка. Она сообщила, что этот конфликт ее сильно истощил, хорошо отзывалась обо мне и нашей работе, выражала поддержку. Параллельно она общалась с Анной Шиловой.

18 мая сообщил, что не будет с нами работать, Михаил Пошибайлов — психиатр, который проводил в Школе вебинары, и близкий соратник Антона Вотрина. На нашей последней встрече я попыталась намекнуть ему, что все не так просто, и очень об этом пожалела. Михаил сказал, что «у всех рыльце в пушку», и спросил, разве Антон совершил что-то подсудное.

Сейчас он публично пишет об этой встрече так: «Может некоторые участники текущего процесса помнят, что я пытался помочь разрешению этой ситуации этично еще год назад, провел даже созвоны с участниками, с предложениями как урегулировать не вовлекая никого. Но тогда вопрос "невовлечения сообщества" видимо был не в приоритете, тогда хотелось наверное уладить вначале юридические дела».

На мой взгляд, такая консультация по невовлечению была гораздо нужнее Антону, чем мне.

26 мая ушла София Мусифуллина — лид техподдержки и лид отдела супервизий. Она объяснила свой уход тем, что ситуация очень тяжело на ней отразилась. Тут же София поставила меня перед фактом, что забирает себе отдел супервизий Школы. О нашем взаимодействии в тот период я подробнее расскажу ниже.

Ушли и несколько технических помощников, тесно связанных с «Чистыми Когнициями».

Важно! Преподаватели, которые не были связаны с проектом «Чистые Когниции», остались работать в Школе. Осталась и единственная сотрудница, которая не имела связи с «Чистыми Когнициями».

Хочу отметить: никто из ушедших преподавателей не назвал конкретной причины, по которой наше сотрудничество стало невозможным. Позже так будут поступать целые организации и даже ассоциация.

Пока коммуникация с ЧК еще сохранялась, Антон убеждал меня, что они ничего не делают. По его словам, все люди уходили из-за моего поведения, нежелания со мной работать и истощения от конфликта. А напрямую никто мне этого не говорил, потому что все меня боялись.

Они принимали эти решения и понимали все самостоятельно — но только после разговоров с «Чистыми Когнициями». И еще один вопрос: почему столько людей было истощено от конфликта? Кто их вовлек, если ни я, ни Влад этого не делали?

О дальнейшем давлении на Школу я расскажу отдельно. Здесь обозначу только одно: после официального поста от 15 мая оставшиеся преподаватели сообщили мне, что Антон и Анна пытаются с ними связаться. Во время встреч они рассказывали преподавателям о том, как видят нас и нашу роль в этом конфликте.

Сейчас я вернусь к одному моменту внутри описанных выше событий — к 17 апреля, через два дня после нашей последней встречи с Антоном.

17 апреля я прилетела из Тбилиси в Петербург на конференцию АКБТ. Тогда мы еще оставались партнерами ассоциации, и мне было важно там присутствовать.

На конференции ко мне подходили специалисты из чата «Свои», откуда меня исключили в марте. Они спрашивали, как я, и говорили, что уже знают: «ребята с нами расстались». В какой-то момент ко мне подошел совершенно незнакомый молодой человек и рассказал, что накануне в Петербурге прошла встреча ЧК, где наш уход обсуждали уже как свершившийся факт.

Двумя днями ранее мы сидели напротив Антона и просили его остановить распространение информации, дать нам всем время и не считать, что их одностороннее решение завершает конфликт. Влад договорился с ним о возможности дальнейшей бизнес-медиации. Но уже через двое суток далеко за пределами ЧК о нашем конфликте говорили как об окончательно разрешенном.

Именно в этот момент во мне что-то окончательно сломалось. До этого во мне еще оставалось место для борьбы, но теперь я увидела очевидное: их гораздо больше и у них гораздо больше влияния. Они могут делать что хотят без каких-либо последствий — и продолжат это делать.

Я осознала, что не смогу защитить себя. Не смогу защитить Школу, сотрудников и преподавателей. Если я пыталась хоть кому-то рассказать, что со мной происходит, то сталкивалась с безразличием и нежеланием вмешиваться. Мне было не к кому обратиться. Даже если я обращусь, мне никто не поверит, не захочет разбираться или обвинит меня в происходящем. А вдруг они все правы и я ничтожество. А если они будут вредить еще больше. Все это казалось мне совершенно бессмысленным.

В Петербурге я записалась к психиатру, который выписал мне феназепам. Я начала принимать по одной таблетке, и мне стало немного легче.

Когда я летела обратно в Тбилиси, я больше не чувствовала боли или страха. Я ощущала тотальное опустошение, бессилие и глубокую, бездонную утрату. Я понятия не имела, что мне делать и как добиться, чтобы все это просто прекратилось. Я понимала, что, скорее всего, они не остановятся, даже если я подыграю их реальности и сменю название. В любом случае я останусь для них угрозой, врагом. Скорее всего, они попытаются у меня все забрать и разрушить мою репутацию.

К этому моменту наше с Владом финансовое положение стало критическим. Из-за происходящего и полной дезориентации мы не успели подготовить продукты на лето. У нашей семьи просто не осталось денег, и мы брали кредиты, чтобы платить сотрудникам зарплаты. Мы понимали: если давление продолжится, от нас могут начать уходить студенты и другие преподаватели. Тогда мы останемся без средств к существованию в эмиграции.

Мы с семьей жили в Тбилиси. Я не хотела уезжать. Я очень любила этот город и друзей, которые там оставались. Мы не планировали возвращаться. Я плакала и очень злилась. Но объективно мы больше не могли оставаться в эмиграции и приняли решение вернуться в Россию.

Через несколько дней после конференции, 24 апреля, я купила домой пару бутылок пива и села работать. Последние несколько месяцев я регулярно так делала, чтобы хотя бы немного притупить чувства и продолжать работу. Я знала, что феназепам нельзя смешивать с алкоголем ни в каких количествах, но проигнорировала это. Как я уже писала, феназепам притупил мою тревогу и страх. Я чувствовала только тотальное опустошение.

Сочетание одной утренней таблетки феназепама и алкоголя вечером сразу вызвало сильную реакцию. Мне казалось, что я выпила не одну бутылку, а десять. Я чувствовала сильное алкогольное опьянение. Была уже ночь, и я сидела в комнате одна. В соседней комнате спали муж с сыном, а в другой — мой свекр, который приехал помочь нам перевезти вещи в Россию.

Дальше я помню, как смотрела на пачку феназепама. На фоне всего происходящего у меня возникла притягательная мысль — как у человека, который идет по парапету на крыше: а почему бы не прыгнуть? Эта мысль слегка испугала меня, но тогда мне казалось: это то, что наконец принесет мне облегчение. Весь этот кошмар закончится. Мне больше не придется через него проходить. Я знала: если останусь жива, буду бороться до конца и мне придется проживать этот ад еще многие месяцы. А у меня совсем, совсем больше не было сил.

Я не помню, сколько таблеток приняла, поскольку к тому моменту уже находилась в состоянии сильной интоксикации. После этого из моей памяти практически полностью исчез целый месяц жизни. Большую часть того, что происходило со мной в этот период, я знаю только со слов мужа и друзей. От собственных воспоминаний остались лишь редкие кадры и обрывки.

Дальше, по словам мужа, я подошла к нему. Меня сильно шатало, я падала и едва ворочала языком. Я сказала, что приняла феназепам. Влад сильно разозлился на меня, потому что я знала: смешивать феназепам с алкоголем нельзя и это опасно. Предположу, что в какой-то момент, когда мое состояние ухудшилось, критическое восприятие происходящего ненадолго вернулось и я пришла к мужу. Но этого момента я уже не помню.

Влад начал оказывать мне первую помощь. Он дал мне выпить много воды, вызвал рвоту, а затем дал активированный уголь. После этого у меня начались галлюцинации и бред, которые не прекращались, пока я не уснула. Всю ночь Влад консультировался с ChatGPT, лежал рядом и следил за моими симптомами, чтобы немедленно вызвать скорую, если состояние хотя бы немного ухудшится. В тот момент он не понимал, что происходит что-то настолько серьезное, потому что я не сказала ему, что именно сделала. Для него все выглядело так: я выпила на ночь одну таблетку феназепама после одной бутылки пива. Плохо, но не смертельно. Он не знал, что таблеток было больше.

Я рассказываю эту историю со своей стороны, но к тому моменту Влад тоже был не в порядке и, как и я, был истощен происходящим. К тому же он несколько дней болел: у него была очень высокая температура, и он лежал в постели. Его чувствительность к моему психическому состоянию уже притупилась, потому что это состояние и было тогда нашей жизнью. Мы жили в эмиграции, без денег и страховки. Он не знал, что со мной будет и куда меня увезут, если он вызовет скорую. Через два дня нам нужно было уезжать в Россию. В этом контексте вызов скорой не показался ему разумным, поскольку он не осознавал, что случилось.
Всю ночь Влад отслеживал мой пульс и частоту дыхания. Несмотря на галлюцинации, они оставались стабильными, а признаков ухудшения состояния он не наблюдал. Похоже, своевременная помощь Влада меня спасла: большая часть феназепама, вероятно, не успела всосаться в кровь. На следующий день я проснулась.

После разговора с Владом друзья сказали, что сейчас он не может адекватно оценивать мое состояние: он, как и я, находится в невменяемом состоянии и полностью истощен. Мне требовались постоянный присмотр и уход. Владу прежде всего нужно было позаботиться о себе, а сыну — не видеть меня в таком состоянии. Друзья предложили забрать меня к себе домой, чтобы моя семья пока могла уехать. Я должна была приехать к ним, когда восстановлюсь.

Через два дня они уехали.

У подруги я прожила около полутора месяцев — с конца апреля и в течение мая.
В первую неделю когнитивные функции были нарушены сильнее всего. Я была как пьяный ребенок с деменцией. Моя речь была заторможенной, иногда несвязной, а кратковременная память почти отсутствовала: я могла переспрашивать одно и то же по сто раз. Ребята внимательно следили за мной и моим состоянием. По вечерам кормили бульонами, потому что ничего другого я по-прежнему не могла есть. Сердились: как обо мне заботиться, если я ничего не ем?

Несмотря на свое состояние, я рвалась работать. Друзья отговаривали меня и считали, что мне скорее нужно лежать в реанимации, но я отвечала, что просто должна работать. Именно в этот период я спасала курс КПТ. Люди возмущались тем, что мы поздно сообщили об изменениях, а преподаватели и проект «Чистые Когниции» заявляли, что больше не имеют к курсу никакого отношения.

Пока я приходила в себя, ситуация с ЧК и Школой не стояла на месте: Анна продолжала связываться с нашими нынешними и бывшими преподавателями. Тех, кто уже завершил сотрудничество со Школой, она спрашивала, как это было связано со мной и моей компетентностью. Антон продолжал рассказывать им о нашем конфликте.

Нужно было встречаться с оставшимися преподавателями и объяснять им происходящее, публиковать вакансии, проводить собеседования, разбираться с юристами и писать официальные обращения в связи с разрывом с ЧК. Я действительно все это делала. И почти ничего об этом не помню.

Друзья помогали мне работать, потому что одни когнитивные способности у меня сохранились, а другие базовые вещи я делать не могла. Например, я не понимала, как загрузить файл на диск или где найти скрепку на HeadHunter. Каждый раз, когда я снова не могла что-то сделать, я злилась и повторяла, что ничего не понимаю. Я не до конца осознавала, почему мне так трудно работать. Друзья снова и снова объясняли, как выполнять простые задачи.

Они помогали мне готовиться к разговорам с преподавателями и составлять официальное обращение. Спрашивали, как прошла каждая встреча, и радовались, когда узнавали, что преподаватель остается в Школе. К сожалению, от этих разговоров у меня сохранилось лишь несколько кадров. Но мы тщательно их готовили: в них не должно было быть ничего лишнего, никакого давления или попыток вовлечь преподавателей в конфликт.

Друзья помогали мне составлять вакансии, проверять анкеты кандидатов и разбирать информацию после собеседований. На основании этой информации я принимала решения. Я создавала таблицы, чтобы не утонуть в потоке заявок, собеседований и сведений о кандидатах, систематизировала все данные. Сейчас я смотрю на эти таблицы и не могу поверить, что сделала их в таком состоянии и совсем не помню, как это происходило.

Они каждый день возвращали меня в реальность, когда я снова тонула в мыслях о том, что во всем виновата и все это заслужила. Поддерживали, когда приходили новые плохие новости. Они оставались рядом весь этот период, пока я окончательно не пришла в себя. «Регина, надо поесть. Регина, надо отдохнуть. Регина, пора спать».

Постепенно кратковременная память и утраченные когнитивные функции восстанавливались. Я все больше работала самостоятельно. Примерно через три недели после попытки суицида долгосрочная память снова начала нормально сохранять происходящее.

При всей разрушительности последствий выхода в одном отношении мне довольно быстро стало намного легче. Прекратились постоянное нагнетание, сплетни, подковерные игры, травля своих же и необходимость все время следить, довольны ли тобой коллеги. Все это продолжалось, но теперь — без меня, за пределами моей работы и моего круга общения. Это было для меня освобождением.

Вскоре после выхода из ЧК я написала Евгении Дашковой. Для меня это был один из самых важных и тяжелых разговоров того времени.

В ее истории я не была пострадавшей стороной. Я участвовала в травле, которая причинила ей серьезный вред. То, как на меня влияли Антон и групповая динамика ЧК, помогало мне понять собственное поведение, но не снимало с меня ответственности. Это делала я, и отвечать перед людьми за свои действия тоже мне.

Прежде всего я написала Евгении, чтобы извиниться. Я рассказала, что после выхода поняла, что с ней произошло, что понимаю свою роль и свою ответственность и глубоко сожалею о случившемся. Я не знаю, что именно значили для нее мои извинения и могли ли они вообще что-то значить после всего произошедшего. Но мне было важно, чтобы она знала: я больше не считаю нормальным то, что мы с ней сделали.

После этого я коротко рассказала ей, что произошло уже со мной. И здесь случилось нечто, значение чего мне сложно объяснить. Тем, кто побывал врагом ЧК, не нужна статья на сто страниц, чтобы понять, о чем ты говоришь. Евгения сказала, что хорошо меня понимает, верит мне и что ей нас очень жаль. Я разрыдалась. Нескольких слов одного человека оказалось достаточно, чтобы после месяцев сомнений в собственной картине реальности снова почувствовать под ногами опору.

Через некоторое время я написала Владлене Ткаченко и встретилась с ней лично. Перед ней у меня была другая ответственность. Когда-то я присоединилась к ее исключению из ЧК и очень грубо высказала ей все, что к тому моменту думала о ней группа и что уже думала я сама. Я предала человека, который был моим другом и доверял мне. Мне было очень стыдно и горько это признавать, особенно теперь, когда я сама могла понять, что она тогда переживала.

Я извинилась перед ней и взяла на себя ответственность за то, что сделала. Владлена рассказала, что происходило с ней после исключения и как оно повлияло на ее психическое здоровье и жизнь. Это был очень трудный и болезненный разговор. Мы поговорили о том, как каждая из нас понимает произошедшее, и оказалось, что во многом мы видим его одинаково.

Для меня это было не просто совпадением наших оценок. Мы были двумя людьми, которых в разное время исключили из одной и той же закрытой деструктивной системы, и обнаружили, что описываем произошедшее с нами практически одними и теми же словами. Только Владлена к тому моменту успела понять механизмы этой системы гораздо лучше, чем я.

Почему в один из самых уязвимых периодов своей жизни я пошла именно к двум людям, перед которыми сама была виновата?

Причин было две.

Первая — я искренне хотела перед ними извиниться и назвать собственные поступки своими именами. Это мучило и ужасало меня. После выхода память о событиях постепенно восстанавливалась уже без коллективной интерпретации, и часть своих поступков я начала видеть совершенно иначе. Так поступать было нельзя. Мне было важно сказать это людям, которым я причинила вред.

Вторая причина заключалась в том, что Евгения и Владлена были одними из немногих людей, которые могли подтвердить мою рассыпающуюся реальность. Они столкнулись с той же системой задолго до меня. Мне было очень важно услышать простое: «Регина, да. Я тоже это знаю. Я тоже через это прошла. Ты не сходишь с ума».

При этом я понимаю: извинения не отменяют последствий причиненного вреда. Поэтому я решила сделать что-то большее — в том числе для них.

Во-первых, мне важно публично описать механизм, частью которого когда-то была я сама, и восстановить обстоятельства травли этих людей. Чтобы человек, который в очередной раз услышит историю о Евгении или Владлене, хотя бы остановился и задумался: откуда я это знаю? Кто мне это рассказал? Как появилась эта версия?

Во-вторых, я хочу оставить им опору для их собственного голоса, если они захотят рассказать свои истории. Без свидетельства человека изнутри ЧК их истории легко было бы представить как субъективные рассказы двух «обиженных» на ЧК людей. Теперь у них такая опора есть. Им не придется сначала в одиночку доказывать, что система, о которой они говорят, действительно существовала.