5 августа мы получили товарный знак на все заявленные нами классы МКТУ.
Конечно, это была далеко не первая наша победа за эти полтора года. Но получение товарного знака имело совершенно другое значение. Это был существенный, конкретный и зафиксированный внешний результат, который давал нам опору и менял расстановку сил.

Решение защищать себя и свою работу, которое мы приняли еще в самом начале, наконец привело к результату. Наверное, впервые за все это время внутри меня хоть что-то немного расслабилось. Это была одна из ключевых точек — и здесь мы справились.

6 августа Анне Шиловой зарегистрировали товарный знак по классам 35 и 38 МКТУ. Уже 7 августа Антон публично заявил, что был готов оставить нам все и просил лишь об одном — сменить название. Он также сообщил, что мы тайно подали заявку на товарный знак, а получили знак по остальным классам просто потому, что Влад подал заявку первым. Антон заявил, что будет обжаловать решение и при необходимости обратится в суд, хотя формально делать это должна была Анна. В конце он снова публично предложил нам с Владом «просто сменить название».

Антон даже отправил свой пост моей подруге — той самой, к которой до этого посылал свою коллегу на переговоры. На случай, если она чего-то не знает, если я каким-то образом обвела ее вокруг пальца и настоящая версия событий до нее не дошла.

Я предполагала, что произойдет дальше, но полноценно подготовиться к такому морально невозможно.

Антон публиковал один за другим «разоблачительные» посты и публичные вопросы к нам. В комментариях люди подтверждали его право на название, потому что он основатель ЧК, выражали ему поддержку, решали, какие права на название есть у нас, требовали объяснений, оскорбляли и унижали нас. Незнакомые мне люди считали, что имеют право приходить в комментарии Школы и требовать объяснений по поводу моего бизнеса.

Дальше все пошло каскадом. Подключилось множество специалистов, авторитетных людей и организаций. Кто-то публиковал заявления в своих каналах, кто-то рассылал информацию студентам, кто-то поддерживал происходящее комментариями. Каждый новый участник принимал на веру слова одной стороны, начинал воспроизводить ее версию уже от своего имени и делал ее убедительнее для следующего.

Поэтому дальше я хочу показать происходившее в публичном пространстве не как набор отдельных комментариев и решений, а как их совокупность. Чтобы стало видно, насколько далеко профессиональное сообщество оказалось способно зайти, когда каждый перестал считать своей ответственностью проверку информации, справедливость процедуры и последствия собственных решений. Групповое ощущение неуязвимости и авторитет отдельных участников словно освобождали людей от необходимости отвечать за свои слова и действия.

Александр Пятницкий — психиатр, основатель АСП. Длительное время являлся моим психиатром.

Александр Пятницкий под постом Антона Вотрина о решении Роспатента: «Я, тертый девяностыми калач и то охуел, когда ты рассказал. Было время, когда сделать такое было не по понятиям и очень чревато. Потом все говорили, что жить по понятиям это ужос, а надо вот цивилизованно, по закону. Оказалось, что по законам у нас получается хуже, чем по понятиям», «О какой профессиональной честности и этичности можно говорить, если такие вещи подковерно происходят в нашем психологическом пространстве, я уже боюсь проснуться не Пятницким», «Сил вам и победы!».

Ссылка

Екатерина Онокой — основатель и руководитель Докс.Пси.Фест.

Совместный с Антоном Вотриным пост в поддержку «Чистых Когниций»: «Сейчас проект переживает непростые времена, в том числе юридические разбирательства с бывшими сотрудниками проекта, которые зарегистрировали название в обход основателя Антона Вотрина и всей команды ЧК».

Комментарии под постом Евгении Дашковой о том, что этический кодекс запрещает психологам участвовать в травле: «Здесь две стороны, ни одна из них не беззащитна. Здесь нет ни у одной стороны цели запугать или унизить (как в травле), но есть очень конкретный предмет конфликта». «Если это приравнивать к травле, то это делает невозможным огласку спорных и неэтичных практик». «Бывшие сотрудники тайно, не поставив никого в известность зарегистрировали проект созданный не ими, на себя. И часть коллег публично поддержала Чистые Когниции. Я и наш проект в том числе». «Давно знаю про этот конфликт, читала юр.документы. И там есть факты, которые даже вторая сторона не отрицает». «Наверное, можно найти нежные эвфемизмы для слова «отжали». Но для меня это называется именно так».

Ссылка

Эмма Агасарян — президент АКБТ:
«Антон, сочувствую и очень надеюсь, что общественный резонанс поможет добиться справедливости!».

Ссылка

Ольга Столбова — председатель АКБТ, отвечает за партнерства:
«Антон, не мешайте другим зарабатывать деньги на вашем проекте, времена сейчас такие».

Ссылка

София Мусифуллина — психолог, резидентка ЧК, бывший лид техподдержки Школы ЧК, участница чата «Свои».

Комментарий под постом ЧК: «Они (вместе с Региной) придерживаются позиции, что они там все создали. Но это не так. Если бы у ЧК не было связей, не было бы и преподавателей, которые и по сей день там остались и преподают. Регина и Влад регулярно пользовались ресурсами ЧК, но последние месяцы не платили роялти, говоря, что у них нет средств». «Я не считаю этот конфликт однозначным, потому что в ЧК не было договоров о трудоустройстве и никаких юр оснований, поэтому в том числе люди воспользовались и присвоили себе Школу. Эта ситуация многому научила и ЧК в том числе. Я просто надеюсь на благоразумие Регины и Влада и их смелость сменить название и оставить уже этот конфликт в прошлом».

Ссылка

Степан Краснощеков — психиатр, детский психиатр, бывший преподаватель «Школы ЧК», соратник Антона Вотрина, участник чата «Свои». Я водила к нему своего сына на консультации в Lahta Clinic.

Комментарии под постом Евгении Дашковой о том, что этический кодекс запрещает психологам участвовать в травле: «Мне кажется, что запрет на веселье в интернете дискриминирует психологов. Вот начинается движ в болоте (а 2026 таким болотом и ощущается), а тут - бац - и нельзя участвовать. Хорошо все-таки, что я не психолог.» «Если два достопочтенных джентльмена желают расколотить друг другу еб**ку, то зачем нужны этические ограничения? Уголовные, безусловно, нужны, чтобы замес не перерос в поножовщину с одной стороны и в перестрелку с другой».

Ссылка

Татьяна Семенова.

Комментарий под постом Антона от 10 августа, где он прикрепляет скрины из моего телеграм-канала: «Это просто сказочное свинство. Как ему не стыдно, поросенку? Очень жаль, что эти люди имеют отношение к психологии и, как я поняла, сами принимают пациентов, да? Мне казалось, что идущие в психологию должны и в общечеловеческом плане быть этичными, без этого невозможно стать хорошим специалистом. Я даже знать не хочу, как они себя оправдывают».

Ссылка

Федор Тараненко — психолог, бывший резидент ЧК, бывший участник чата «Свои»:
«Адекватные люди отличат желчный, зловредный и манипулятивный голос от голоса, который говорит правду и делает то, что необходимо наиболее адекватным способом из возможных. Ты не теряешь лицо, не опускаешься до грязной ругани, не устаешь предлагать наиболее миролюбивый для школы компромисс. Это говорит само за себя и чувствуется непосредственно — кто заслуживает доверия и действует без скрытых мотивов и кому нечего скрывать. Тебе бояться нечего».

Ссылка

Елизавета Коваленко — маркетолог независимого издания «Бумага», бывший маркетолог Школы ЧК, экспертка, которая делала сайт «САД», регулярная экспертка проекта «Чистые Когниции».

Репост поста Антона, комментарии: «Мой друг Антон Вотрин создал лучшее медиа о психологии в русскоязычном пространстве — «Чистые Когниции»» «Это медиа, точнее, люди, которые к нему причастны, на несколько световых лет продвинули психпросвет в России». «Один из проектов ЧК — онлайн-школа для психологов — отсоединился. Разошлись взгляды и вскрылись неприятные подробности. Ушедшие ребята втайне зарегистрировали товарный знак, в обход Антона (фаундера) и всей команды. Отказались менять имя: уже год клиенты путают проекты». «Как работает система (патент одобрили тому, кто подал раньше, а не тому, кто девять лет строит проект), как реагируют люди (кто-то продолжает там работать, а кто-то — ушел из-за ценностного выбора), как справляется фаундер и команда.» «Нейминг — важный элемент маркетинга. Он работает, когда придуман тобой. То, что делают недобросовестные ребята сейчас — это не нейминг, это неймдропинг. Использовать чужое, чтобы за счет этого показать свою значимость».

Ссылка на пост

Комментарий под постом Елизаветы о личном опыте девушки: «Слабым утешение может быть только, как сказал мне когда-то мой отец, когда я рыдала, что у меня украли один мой проект. Те люди, которые украли твой проект, умеют только воровать. А ты умеешь придумывать и организовывать. Так вот, ты проплачешься, продышишься и через некоторое время придумаешь новое. А они — нет, только воровать».

Евгения Петрова — психолог, автор канала «Психология эмиграции», бывшая преподавательница «Школы ЧК».

Репост поста Антона Вотрина, комментарий: «Я разрабатывала и вела курсы по психологии эмиграции для психологов в «Чистых когнициях», и у меня отношения с руководители школы закончились странно. Теперь все выяснилось. Коллеги, кто продолжает учиться и доверять «Школе ЧК», почитайте пост основателя ЧК Антона Вотрина».

Ссылка на пост

Авторское отступление: за формулировкой «странно закончились» стояла такая история. Я забыла написать преподавательнице, будем ли мы проводить еще один вебинар. Она тоже мне не написала, и в итоге мы потерялись. Этот эпизод хорошо показывает, как отдельные недочеты с подачи ЧК начинали подтверждать гораздо больший нарратив Антона Вотрина обо мне и моей работе.

Наталья Соболева — бизнес-консультант, эксперт по продажам с любовью.

Репост поста Антона Вотрина и комментарий: «Представьте: вы придумали проект и название проекта. И несколько лет делаете его с командой. Растете и развиваетесь. Зарабатываете репутацию в сообществе. А потом к вам в проект пришел человек и зарегистрировал на себя ваше название. Представили? А вот Антону Вотрину и его проекту «Чистые когниции» и представлять не надо. Ужасная история».

Ссылка

Алина Большева — карьерный консультант.

Репост поста Антона Вотрина и комментарий: «Нанять менеджеров и лишиться своего проекта. Или месть менеджеров за увольнение. Друзья, основатель социально значимого проекта Чистые Когниции (проект, который внес большой вклад в психическое здоровье людей) столкнулся буквально с тем, что обиженные менеджеры, с которыми захотели расстаться, решили "отжать проект". Это ужасно и отвратительно. Я, конечно, понимаю, что сейчас сотрудники не хотят, чтобы их увольняли. Но забирать проект у основателей? Вы серьезно? Запомните имена менеджеров: Регина Якубжанова и Владислав Иванов. По возможности изучите эту ужасную историю и расскажите о ней».

Ссылка

Канал «Перлы постсоветских врачей».

Репост поста Антона и комментарий: «Вот же крысы какие! Взяли и сп**дили "Чистые когниции" у Антона Вотрина, я в ах*е».

Ссылка на пост

Мария Кайнова — семейный/личный психотерапевт, основатель центра семейной психологии «Семейный вопрос».

Репост и комментарий к посту Антона Вотрина: «Читала и местами просто физически все внутри сжималось, потому что слишком хорошо знаю, сколько бессилия, ярости и какого-то абсолютного сюра в том, чтобы защищать то, что ты сам годами создавал. И я представляю, сколько всего осталось за пределами этого очень спокойного и собранного текста…Очень, очень за тебя и за твоих ребят. Пусть эта еб**ина наконец закончится справедливо. И пусть у вас хватит сил ее дожать обнимаю».

Ссылка на комментарий

Татьяна Журавлева — перинатальный психолог, основательница проекта «Так бывает» — бывших «ЧК-детей».

Комментарий под постом Антона о решении Роспатента: «Очень понятно желание человека, создавшего проект «Чистые когниции», защищать и отстаивать его от мошенников».

Ссылка

Михаил Пошибайлов — психиатр, бывший преподаватель Школы ЧК, соратник Антона Вотрина.

Комментарий под постом Антона Вотрина: «Я считаю, что нужно оставить бренд Чистые Когниции для нас, нехороших людей, а хорошим просто сменить название, чтобы не ассоциироваться с инфернальным Вотриным и его демонической командой. Можно пропустить этап сплетен и сразу перейти к этому финалу».

Ссылка

Комментарии под постом Антона Вотрина в Instagram*:

«Очень неприятная ситуация !!!!!!мне очень жаль !!! Но я уверена что ЧК переживет это ведь он напитан вашими ценностями, душой и смыслом - это нельзя выкрасть».

«Можно увести название, но нельзя увести ваши ценности, подход и способ организовать процесс. Я вам очень сочувствую, но ваше основное сокровище все таки осталось у вас!».

«Поступок подлый, это воровство. Чистые Когниции для меня навсегда - Антон, Илья, Женя, Аня, Софа и другие замечательные коллеги. Ценности правда не подделаешь. Сил руководству Чистых Когниций, позор Школе».

«Очень сочувствую всем, кто работал со Школой ЧК и столкнулся с их недобросовестностью, такое предательство... уму не постижимо, от коллег, вероятно даже друзей (бывших)... еще и в такой сфере все участники процесса, как ментальное здоровье.. такая несправедливость ... и алчность даже... чем помочь?! куда сделать перевод для юридической поддержки вас ЧК? Пусть правда обязательно победит!».

«Регина и Владислав, от всей души желаю вам найти в себе хоть каплю самодостаточности и сменить название. Про ответ вселенной на ваши действия тоже не забывайте».

«Кошмар… отменяем школу ЧК, позор какой, отжали бизнес как окупасы. Хотела коммент им оставить, а они заблокировали возможность писать».
«Мне кажется или слишком мягко сказано, что они мрази еб**ие? Хочется какой-то ясности и краткости для обычных людей и именно так следует их называть:)».

Комментарии под постом Школы, которые начали появляться с 00:00 до 2:00 ночи, пока мы не закрыли возможность комментировать.

Ксения Красильникова — журналистка, основательница проекта «Никакого правильно» — депрессивного стендапа о ментальном здоровье, родительстве и правах женщин:
«Гайз, а почему вы не хотите переименоваться?».

Ссылка на этот комментарий и дальнейшую дискуссию

После того как мы попросили написать нам на почту, чтобы не переносить этот конфликт в пространство Школы:
«Довольно странно в 2026 году предлагать писать на почту, я могу продублировать конечно сообщение из телеги, но можете сразу мне написать, буду ждать. ситуация тревожит».

«Я буду ждать ответа, мы много хорошего и бесплатного делали для вашего коммерческого проекта. сейчас ваши действия вызывают много беспокойства, хочу разобраться и уверена, что имею право. мне можно писать в телеграм и на почту (дублирую: ksu****@gmail.com), дальше буду думать, как обходиться с информацией из вашего ответа».

После того как мы отправили краткое официальное изложение нашей позиции по конфликту:
«Дорогая команда! (предположу, что Регина или Владислав, а то переписываться с абстрактной общностью сложно) я прочитала документ, спасибо за него. Если я правильно поняла, вы не хотите переименоваться, потому что хотите продолжить конфликт, но у вас сейчас, судя по всему, происходит дурацкая вещь: репутация летит с высоченной горы на очень твердую поверхность, бренд действительно принадлежит не вам, а путаница вредит, очевидно, всем. У нашего проекта есть почти идентичный вашему опыт бизнес-активистского расставания, и решение переименоваться в той ситуации было просто лучшим. Никто ничего не потерял, у всех все сложилось, и никакой конфликт не продолжился. остались только болезненные воспоминания о самом расставании. Я не знаю, когда и как проект «никакого правильно» присоединится к освещению ситуации вокруг чк — и случится ли это вообще (мы будем советоваться). но в любом случае ваши действия очевидно неэтичны (ну и вы точно вредите себе, простите, если это звучит как позиция сверху). Может, все-такие переименуетесь? На поле нейминга туча неистоптанных дорожек, денег у вас никто не просит, информационные ресурсы тоже у вас. Будет красиво! ксукса».

Анастасия Ким — врач-психиатр, психотерапевт:
«А новые преподы знают, что вы уже не имеете отношения к чистым когнициям? Что используете репутацию чистых когниций, чтобы зарабатывать деньги? у Антона Вотрина украли, называетесь основателями и пользуетесь, экологично».

CBT Clinic — клиника когнитивно-поведенческой психотерапии.

Рассылка по базе электронной почты: «„Школа ЧК“ использует имя „Чистых Когниций“ без согласования с создателем ЧК Антоном Вотриным и не имеет отношения к „Чистым Когнициям“. Команда ЧК над ним не работает. Единственный образовательный проект для психологов от ЧК это „Сад“. В своем телеграмм-канале коллеги подробнее рассказали о сложившейся ситуации. Давайте поддержим их в распространении информации!».

Комментарий студентки «Школы ЧК» под постом Антона.
Студентка: «К сожалению не знала об этой ситуации и не так давно ходила к ним на вебинары. А что с педагогами-психологами? Они вас не поддержали? Остаются там преподавать».
Антон: «А это вы у них спросите. Информация до них была донесена еще год назад».
Студентка: «Печаль :( а я у этих людей училась».

Позже эта студентка написала нам лично: «Здравствуйте. Нет, спасибо. Я узнала про историю с отделением школы от основного проекта и про патент. и больше не хочу поддерживать школу рублем».

Андрей Гасан — психолог, соратник Антона Вотрина, участник чата «Свои».
Комментарий под постом Антона Вотрина о решении Роспатента: «Антон, посылаю лучи поддержки! Молодец, что предал общественной огласке - несправедливость не должна оставаться в тишине, все правильно!».

Ссылка

Дмитрий Орлов — сексолог, бывший преподаватель «Школы ЧК», участник чата «Свои».
Комментарий под постом Антона о решении Роспатента: «Антон, я считаю, что все знают на чьей стороне правда. Тебе и всей команде поддержки и стойкости».

Ссылка

Даниил Ривин — психолог, бывший преподаватель «Школы ЧК», близкий друг Антона Вотрина, участник чата «Свои».
Комментарий под постом Антона о решении Роспатента: «Справедливость обязательно восторжествует, максимальная поддержка, Антон».

Ссылка

Эти публикации и комментарии имели совершенно реальные последствия: они нанесли нам репутационный и финансовый ущерб. От нас отказывались студенты, люди переставали отвечать на сообщения, двое преподавателей отказались от своих обязательств перед Школой, а возможности для сотрудничества продолжали закрываться.

Работа Школы оказалась практически полностью парализована. Как мне составлять расписание на следующий год в таком контексте? Кого и как искать на замену преподавателям, которые срочно уходят, чтобы сохранить работу для нас и команды? Как работать отделу продаж, когда студенты пишут, что из-за конфликта больше не хотят к нам ходить? Как выстраивать стратегию на следующий год, когда Школа находится на грани закрытия? Как публиковать партнерские посты о курсах, когда в комментарии сразу придут люди, чтобы назвать нас мошенниками? Никак.

Если собрать эти высказывания вместе, становится видно, что именно произошло с этой историей по мере ее распространения в профессиональном сообществе.

Сложный конфликт и многолетняя история, в которой были неформализованные отношения, деструктивная культовая динамика, самостоятельные бизнесы, несколько руководителей направлений и юридический спор о правах на товарный знак, который мы получили законным образом на основании представленных доказательств, превратились в простую историю о двух сотрудниках, которые украли у основателя его проект.

Сначала мы были руководителями Школы, которая «отсоединилась» от ЧК. Потом стали «бывшими сотрудниками». Затем — «нанятыми менеджерами». Потом — людьми, которые просто «пришли в чужой проект» и забрали название. При этом сам Антон иногда писал в комментариях, что считал нас партнерами по Школе, меняя ответ в зависимости от вопроса. Наш статус и характер отношений с ЧК менялись в зависимости от рассказчика и аудитории, но вывод почему-то всегда оставался одним: мы взяли то, что нам не принадлежало.

Различие между фактом и его интерпретацией исчезло. Факт «мы зарегистрировали товарный знак» стали передавать как факт «мы украли проект». То, что Антон называл себя единственным создателем и владельцем всего проекта, превратилось в факт принадлежности проекта ему. То, что он называл нас своими сотрудниками, превратилось в факт того, что мы действительно были его сотрудниками. Версия одной стороны конфликта перестала обозначаться как версия. Она стала единственно возможной реальностью.

При этом я практически ни разу не увидела попыток проверить версию, которую транслировали Антон Вотрин и другие управленцы. Лишь пару раз я увидела вопросы к самому Антону. Люди писали, что знают о конфликте, читали документы, слышали историю и доверяют Антону. Затем делали собственный вывод и передавали его следующему кругу людей уже как установленное обстоятельство. Следующий человек получал не исходные данные, а предыдущий вывод и добавлял к нему свой. История обрастала интерпретациями и превращалась в народный фольклор.

Особенно хорошо это видно по тому, как прошлое начали переписывать под уже готовый ответ. Преподавательница, с которой мы просто потерялись после того, как обе не написали друг другу о следующем вебинаре, теперь вспоминала, что отношения со Школой «закончились странно», и заключала: «теперь все выяснилось». Обычный организационный недочет задним числом становился еще одним подтверждением большого рассказа о том, какие мы люди.

Даже решение Роспатента не разрушило уже сложившуюся картину. Оно тоже в нее встроилось. Если государственный орган отклонил возражение Антона и Анны, значит, проблема уже не в исходной версии, а в законе, который оказался «хуже понятий», или в системе, где знак достается тому, «кто первым подал». Информация, которая могла бы заставить людей хотя бы проверить первоначальные выводы, становилась новым доказательством того, насколько несправедливо мы поступили с Антоном.

А дальше окончательно смешалось все: мухи, кони, люди. Антон — основатель, значит, ему принадлежит проект. Мы подали заявку на товарный знак — значит, мы его украли. ЧК просто информируют людей — но Школа должна перестать работать. ЧК — крутой проект, за которым стоит большая команда и который необходимо защищать, — но Школа ЧК и Регина Якубжанова не имеют к этому проекту абсолютно никакого отношения. Мы ушли; с нами расстались; мы отсоединились; мы партнеры; мы сотрудники.

Каждая новая интерпретация одной стороны все дальше отходила от истины и разжигала все более сильную ненависть.

Вопрос о том, кому принадлежит обозначение «Чистые Когниции» и имели ли мы право зарегистрировать товарный знак, фактически перестал быть вопросом юридического спора. Его начала решать общественность.

Роспатент рассмотрел возражение Антона и принял решение. Но этого оказалось недостаточно. Теперь уже десятки людей считали возможным объяснять мне, как должен называться мой бизнес, какое название я имею право использовать и что именно должна сделать Школа. «Просто переименуйтесь». «Оставьте название». «Верните бренд». «Хорошим людям нужно просто сменить название».

Меня снова вообще не существовало в этой конструкции. Не нужно было спрашивать меня, почему мы приняли это решение. Не нужно было разбираться, как создавалась Школа, какие отношения связывали нас с ЧК, какие права на название считали своими мы и почему. Не нужно было даже допускать, что у другой стороны многолетней совместной работы может быть собственная позиция и основания ее отстаивать.

Вместо этого вокруг моего бизнеса постепенно возникло коллективное требование сделать именно то, чего полтора года добивались от нас в своих интересах Антон Вотрин, Анна Шилова и другие управленцы.
Для достижения этого результата допустимым становилось все больше. Нас можно было публично обвинять в воровстве и мошенничестве, оскорблять, призывать людей не работать и не учиться у нас, распространять информацию среди преподавателей, студентов и профессиональных организаций, создавать для Школы репутационные и финансовые угрозы. Все это должно было закончиться одним и тем же действием с нашей стороны: мы должны были отказаться от названия.

При этом происходящее продолжало называться «общественной оглаской» конкретного конфликта.

Общественность уже не просто наблюдала за конфликтом и высказывала свое мнение. Она становилась его участником и коллективным давлением пыталась добиться для одной стороны результата, которого та не смогла добиться в рамках юридической процедуры.

Особенно страшным для меня было повторение уже знакомой конструкции. Меня снова не нужно было ни о чем спрашивать. Мою позицию можно было определить за меня, мои права — решить без меня, а сопротивление этому решению становилось еще одним основанием давить сильнее.

В результате предметом обсуждения довольно быстро перестал быть конкретный спор. Предметом стали мы сами. Люди обсуждали уже не только то, имели ли мы право зарегистрировать обозначение, но и то, какие мы люди: подлые, алчные, недобросовестные, неэтичные, мошенники, воры, люди, которых нужно отменить и с которыми нельзя работать; мы — мрази еб**ие.

Вот так версия одной стороны перестала быть версией одной стороны. Она стала знанием обо мне, которое профессиональному сообществу уже не требовалось проверять.

Последствия касались не только нас с Владом или Школы как бизнеса. Удар по Школе одновременно становился ударом по стабильности работы и доходам людей, которые в ней работали и преподавали. К репутационному давлению на команду и преподавателей добавилось финансовое.

Преподаватели чувствовали это давление и отказывались от своих обязательств. При этом сама Школа переставала существовать как субъект этих отношений, чьи интересы, обязательства и уже проделанную работу тоже необходимо учитывать.

Действия Антона Вотрина, Анны Шиловой, Ильи Розова, Евгении Янке и Ольги Кравченко наносили Школе новый ущерб, который становился фатальным для ее работы. А компенсировать последствия их действий по-прежнему должны были мы и наша команда: срочно искать новых преподавателей и дополнительную работу, чтобы оплачивать кредиты, значительно сокращать расходы Школы, что ударило бы по команде. Несмотря на все происходившее вокруг, она, как машина, профессионально выполняла свои обязательства перед Школой, преподавателями и студентами и верила, что когда-нибудь я смогу это прекратить.

Можно было называть это «информированием», «поддержкой коллеги», «профессиональной этикой» или «защитой ценностей». Но когда десятки людей и организаций принимают версию одной стороны, а затем один за другим начинают действовать против одних и тех же людей и наносить им ущерб, это уже не информирование — это массовая травля.

У меня были открыты личные сообщения. У Школы была почта. За все это время ни один из этих людей и ни одна организация перед тем, как включиться, не написали мне с простым вопросом: «Регина, расскажи, пожалуйста, что произошло с вашей стороны?».

Вокруг Антона в это время консолидировалось огромное количество людей, профессионального авторитета и влияния. Его публично поддерживали руководители профессиональных организаций, психологи, психиатры, бывшие преподаватели Школы, коллеги и люди с собственными большими аудиториями. Ему выражали сочувствие, желали победы, предлагали помощь, распространяли его историю и призывали других в нее включаться.

Во время массовой травли мне написал только один человек не из числа моих близких, чтобы просто выразить поддержку и сказать, что переживает за Школу.

Один.

Как я это ощущала? Огромное количество людей наблюдало за тем, как мне и моей Школе причиняют все больший вред, и просто ждало, как и когда я сама разберусь с этой организацией при несопоставимой расстановке сил и ресурсов. А часть людей своими действиями только увеличивала влияние второй стороны.

Я должна была разбираться с последствиями действий ЧК:
Я должна была разбираться с потерей партнеров, преподавателей и программ из-за действий ЧК.
Я должна была искать новую команду и запускать новые программы из-за действий ЧК.
Я должна была работать так, чтобы всем было с нами комфортно, и качественно выполнять свои обязательства, несмотря на ущерб, который ЧК причиняли нам снова и снова.
Я должна была разбираться с тем, что из-за действий ЧК Школа ЧК становится местом, в котором неприятно и опасно работать.
Я должна была разбираться с юридическими процессами из-за действий ЧК.
Я должна была оплачивать кредиты, которые нам пришлось взять после массового ухода преподавателей и из-за необходимости защищать себя юридически от действий ЧК.
Я должна была в условиях экономического кризиса и такого репутационного ущерба искать новые способы продвижения Школы из-за действий ЧК.
Я должна была защищать свое право просто продолжать работать.
Я должна была каким-то образом выдерживать все происходящее и писать эту статью, чтобы получить возможность быть услышанной.

Здесь очень легко задать мне вопрос: а почему ты просто не ушла, не переименовалась, не закрыла Школу и не перестала сопротивляться?
Когда одному человеку систематически причиняют вред, вопрос не должен заключаться в том, почему он недостаточно быстро отказался от того, что ему принадлежит, чтобы этот вред прекратился. Вопрос в том, почему другие люди причинили ему этот вред и продолжали его причинять.
Я не обязана была отказаться от своего бизнеса или выполнить требования Антона Вотрина, чтобы заслужить право на то, чтобы мне просто перестали причинять вред.

В итоге я вместе с небольшим кругом близких людей действительно со всем разобралась.

Но меня шокировали масштаб коллективного безразличия и невмешательства в происходившее со мной и одновременно масштаб вмешательства в поддержку действий Антона Вотрина и Анны Шиловой против меня и моей работы.

Мне важно добавить, что рационально я хорошо понимаю, почему это произошло. Я пишу об этом не как о долге отдельных людей поддержать меня или вмешаться в конфликт.

Мне важно показать механизм, в котором человек, которому причиняют все больший вред, постепенно становится недостойным даже сочувствия. В то время как человек, который продолжает причинять этот вред, получает все больше поддержки, влияния и людей, готовых ему в этом помогать.

Эта асимметрия позволяла происходящему продолжаться и усиливаться. Мне становилось все труднее находить время, ресурсы и возможности для собственной защиты, а Антон и его команда получали все больше возможностей и морального права продолжать наносить нам ущерб.

Вероятно, Антон рассчитывал, что публичное давление заставит меня принять условия, предложенные им полтора года назад, и его версию произошедшего. Но я уже давно жила вне его системы. Я знала, что произошло, знала, кто я, знала, что такое Школа ЧК, и понимала, что он делает. Никакое массовое давление с привлечением авторитетов уже не могло ничего изменить.

Я знала, что этот день настанет, и была готова его выдержать. Но это не значит, что он дался мне легко. Я испытывала сильнейшее физиологическое напряжение и тяжелую боль в груди, находилась в шоковом состоянии, мои когнитивные функции снижались. Массовое групповое отвержение — одно из самых страшных переживаний, с которыми может столкнуться человек. Мне близко название, которое использует Киплинг Уильямс: «Поцелуй социальной смерти».

Но физиологическая реакция ничего для меня не определяла. Когнитивно я хорошо понимала, что происходит и что мне нужно делать. Поэтому читать оскорбления и обвинения в свой адрес или видеть поддержку Антона было не самым трудным. Хотя я снова почувствовала, как меня расчеловечивают, и это было гадко. Самым болезненным было чувство разочарования.

Если бы я все еще была той собой из 2025 года — растерянной и разрушенной, — я не знаю, чем для меня могло бы закончиться такое давление.

В этот момент культовая динамика перестала быть внутренней проблемой «Чистых Когниций» или оставаться на уровне организаций. Она вышла на широкую аудиторию.

Многие люди, специалисты и организации, которые никогда не были частью ЧК, начали воспроизводить ту же конструкцию: принимать готовую версию, разделять людей на правых и виноватых, требовать объяснений только от одной стороны, исключать, публично осуждать и поддерживать дальнейшее давление, используя язык «этики», «информирования», «поддержки» и «защиты сообщества». Каждое отдельное действие могло казаться его участнику небольшим и оправданным. Вместе они складывались в большой разрушающий механизм.

Я очень долго думала об этом и пришла к выводу, что произошедшее нельзя объяснить исключительно влиянием «Чистых Когниций». Чтобы эта динамика так легко распространилась за пределы проекта, ей нужно было на что-то опереться уже внутри самого профессионального сообщества.