Постепенно мы с Владом превратили образовательное направление в Школу ЧК — самостоятельную организацию с преподавателями, сотрудниками, студентами, собственной инфраструктурой, социальными сетями и сайтом. Школа стала первым крупным коммерческим проектом «Чистых Когниций»: она оплачивала работу медиа, обеспечивала Антона Вотрина и привлекала в ЧК новых специалистов.

По мере роста Школы увеличивался объем работы, а наша ответственность становилась все ощутимее. Мы с Владом организовывали и поддерживали все процессы, развивали Школу и выполняли обязательства перед преподавателями, студентами и сотрудниками. При этом значительная часть прибыли уходила в ЧК и Антону.

Со временем такое распределение стало вызывать у меня напряжение. Я все чаще задумывалась, на чем оно основано.

Сами выплаты Антону не были для нас проблемой. Я по-прежнему чувствовала его значимость для Школы и всего ЧК. Кроме того, он был моим близким другом. Мне было сложно понять другое: какие конкретные обязательства с его стороны стояли за этими выплатами и как должно было выглядеть справедливое соотношение нашего вклада, ответственности и доходов.

Я понимала, в чем заключается проблема, но долго не решалась прямо поговорить с Антоном о деньгах, его обязательствах, нашем вкладе и своих сомнениях.

Оставались вопросы и к юридической стороне работы. В ЧК постепенно появлялись новые направления, деньги, сотрудники и обязательства, но понятной структуры по-прежнему не существовало.

Мне казалось: раз Антон позиционирует себя как основателя и лидера, значит, именно он должен отвечать за проект. Об этом я говорила с ним прямо. Антон объяснял, что не может взять на себя юридическую ответственность и что «нам в целом это не нужно».

Но юридическая ответственность за всю деятельность проекта не могла просто исчезнуть. Если ее не брал на себя Антон, это неизбежно приходилось делать кому-то другому.

Несмотря на наши разногласия, мы с Антоном продолжали поддерживать хорошие, дружеские отношения. Во многом этому способствовало то, что я отошла от координации. Тем временем внутри ЧК появлялось все больше проектов.

К 2023 году в ЧК существовали:

• Школа ЧК — Регина Якубжанова и Владислав Иванов;
• Клиника ЧК — Евгения Янке и Анна Бондаренко;
• «Терапия принятия и ответственности» — Илья Розов;
• «Доступная помощь» — Владлена Ткаченко и Екатерина Хорошавцева;
• «ЧК-Дети» — Ольга Михайлова и Татьяна Журавлева.

Несмотря на отсутствие прозрачной структуры, проект с большим количеством людей и несколькими направлениями каким-то образом саморегулировался, обходился без значительных потрясений и жил довольно дружно.

Летом 2023 года это изменилось: внутри проекта произошел первый серьезный конфликт. Именно он показал пределы такого способа организации и то, насколько разрушительными могут оказаться его последствия.

В какой-то момент нам сообщили, что проекты «Доступная помощь» и «Клиника» объединяются для оптимизации процессов. Мне казалось, что руководительницы проектов просто договорились между собой, поэтому я не видела в этом ничего необычного.

Первое время все было нормально, но вскоре между руководительницами «ДП» и «Клиники» возникли разногласия по вопросам денег, влияния и ответственности.

О конфликте все резиденты узнали в августе 2023 года, когда Екатерина Хорошавцева рассказала о нем в общем рабочем чате. К тому моменту конфликт продолжался уже достаточно долго.

В этот период Владлена и Екатерина обратились за помощью и ко мне. Вероятно, они надеялись, что Антон прислушается к моим словам.
Из их рассказа я поняла, что после объединения Евгения и Анна Б. в одностороннем порядке изменили финансовые договоренности. По прежним условиям Екатерина и Владлена как основательницы «Доступной помощи» сохраняли долю прибыли от своего проекта. Кроме того, после объединения они почувствовали, что равенства между ними больше нет.

Они не понимали, почему Евгения и Анна Б. приняли такое решение, на каком основании поставили Екатерину и Владлену перед фактом и какие у них вообще были полномочия.

По словам Екатерины и Владлены, их никто не слышал. Любые попытки обсудить конфликт с Евгенией и Анной Б. заканчивались ссылками на небезопасность пространства. Антон игнорировал их обращения, но при этом активно общался с Анной Б. и Евгенией. Поэтому у Екатерины и Владлены сложилось ощущение, что он уже принял другую сторону и помогать им не будет.

Я видела в этой ситуации прежде всего непрозрачное и одностороннее изменение условий совместной работы, на которое никто не давал ясной реакции. Мне казалось, что из-за высокого напряжения смысл слов Екатерины и Владлены просто теряется. Я думала: если они не могут донести свою позицию, это смогу сделать я.

Я не могу сказать, что относилась к действиям Анны Б. и Евгении нейтрально. Я считала их поступки неправильными, но не винила в происходящем только их. По моему мнению, сам конфликт стал возможен из-за проблем в устройстве проекта.
Поэтому мне было важно разобраться, и со своими вопросами я обратилась к Антону. Я пыталась понять, как он сам видит эту ситуацию и почему она развивается именно так. Я спрашивала, почему конфликт длится уже несколько месяцев, как он дошел до такой кризисной точки и почему никто не берет на себя ответственность за его разрешение.

Вместо ответов я услышала только тревогу, катастрофизацию и разговоры о том, что произошло что-то ужасное: это конец проекта, все очень плохо, самому Антону очень плохо и он не знает, что делать. Но объяснять мне что-либо он отказался: по его словам, в ситуации было слишком много деталей, а я все равно не смогла бы в ней разобраться.

Такая реакция Антона на проблемы в ЧК была для меня уже привычной. Во мне одновременно существовали две линии восприятия. Меня раздражали его поведение и отсутствие ясных действий. Но он оставался моим близким другом, а я верила, что за его тревогой стоят искренние переживания и попытки что-то изменить. Поэтому я старалась его выслушать, поддержать и помочь собраться.
При этом вопросы никуда не исчезли.

Из общения с Антоном я знала, что он разговаривал в основном с руководительницами «Клиники», и видела, что он регулярно негативно отзывается о работе руководительниц «ДП». Я не понимала, что именно между ними произошло, почему коммуникация строится таким образом и не усугубляет ли это конфликт.

Я не понимала, как именно решается проблема. Антон постоянно с кем-то разговаривал: то с участницами конфликта, то с резидентами проекта. Но зачем проводились эти разговоры? Что именно на них обсуждалось? К каким решениям они приводили? Мне было непонятно.

После того как конфликт перешел в рабочий чат ЧК, все еще долго обсуждали его, беспокоились, интерпретировали события, сплетничали, вставали на разные стороны и пытались разобраться. Но к разрешению конфликта никто не приближался.

Мне было тяжело наблюдать, как становилось плохо всем участницам конфликта. Евгения и Анна Б. говорили, что готовы отказаться от руководства Клиникой, лишь бы все наконец закончилось. Владлена и Екатерина, на мой взгляд, боролись уже не за свою прибыль, а за справедливость.

К тому времени для всех нас это уже был не просто рабочий конфликт. Мы воспринимали его как конфликт внутри семьи. Все были своими, а теперь свои становились друг другу чужими. Когда ссора происходит внутри семьи, она ощущается не как рабочая проблема, а как угроза безопасности всей системы отношений.

Мне было очевидно: самостоятельно разрешить ситуацию участницы конфликта не могут. Бесконечное обсуждение отдельных эпизодов, рассуждения и создание коалиций ситуацию не исправляли.

Я напрямую попросила Антона вмешаться.

Я попросила его как основателя проекта принять решение и прекратить этот кошмар. Антон отказался. Он объяснил, что никакое его решение не устроит всех и только ухудшит ситуацию. Кроме того, по его словам, в нашем проекте каждый должен решать свои проблемы самостоятельно.

Для меня это снова было труднообъяснимым противоречием. Формально лидер у проекта был. Но в момент, когда потребовалось принять решение и взять на себя ответственность за него и его последствия, Антон этого не сделал.
Я не понимала, как, по его мнению, участницы конфликта смогут разрешить этот вопрос в отсутствие правил, границ и ясного понимания своих ролей. При этом ни у кого, кроме Антона, не было достаточных полномочий, чтобы принимать решения на уровне всего проекта и разрешать конфликты между его направлениями.
Ситуация развивалась сама по себе, по негласным законам проекта.

Реальные проблемы почти не обсуждались: почему одна сторона решила, что может в одностороннем порядке изменить финансовые договоренности? Кто наделил ее такими полномочиями? Какие конкретные управленческие решения нужно принять, чтобы остановить эскалацию конфликта?

Все разговоры бесконечно крутились вокруг эмоций, интерпретаций, характеров людей и деталей отдельных эпизодов. Также в чатах пересылали переписки из рабочего пространства «ДП» и «Клиники» и обсуждали их содержание.

Я ни разу не слышала обсуждения самой причины конфликта и способов ее устранить.

В какой-то момент Антон Вотрин решил назначить Анну Шилову медиаторкой конфликта. Но Анна не была независимой специалисткой. Она присутствовала в проекте, иногда участвовала в его работе и поддерживала отношения со всеми сторонами конфликта.

Позже я узнала, что именно она сообщила Владлене и Екатерине об объединении проектов. Поэтому есть основания предполагать, что Анна участвовала в принятии этого решения. Для меня это стало неожиданной новостью: на тот момент я не знала, что у нее были какие-либо управленческие полномочия. Мне было неизвестно, как она получила возможность участвовать в решениях о работе других проектов ЧК.

Владлена писала мне, что хотела бы привлечь независимого медиатора. Но Антон сообщил мне в личной переписке, что «это уже перебор», Владлена слишком многого хочет, а все и так уже слишком долго занимаются «ее проблемой».
Поэтому личные беседы с участницами конфликта проводила Анна Шилова. Они рассказывали ей о своих переживаниях, страхах, претензиях и ожиданиях. Как эта информация затем использовалась, какие выводы из нее сделали и к каким решениям пришли, мне не сообщали.

Изначально именно я общалась с руководительницами «Доступной помощи», старалась их услышать, поддерживала и защищала их интересы. Несмотря на мою убежденность, постепенно мое восприятие ситуации менялось.

Долгое время Антон почти каждый день рассказывал мне лично и в переписке о сложной ситуации вокруг руководительниц «ДП».

Он говорил, что команда «ДП» уже давно недовольна их работой и поведением. По его словам, руководительницы «Клиники» боялись с ними общаться, потому что те слишком эмоционально отреагировали на их решение. Многие якобы считали руководительниц «ДП» некомпетентными и эмоционально нестабильными. Антон говорил, что они обвиняют людей без причины, сами не понимают, чего хотят, а проблема очевидна всем вокруг. По его словам, все от них устали и больше никто не хотел с ними работать.

Из слов Антона я делала вывод, что большинство участников проекта считали поступок в отношении руководительниц «ДП» оправданным, поскольку, по их мнению, те давно плохо работали. Их реакцию на то, что у них забрали прибыль от собственного проекта, воспринимали как чрезмерную. Этой реакцией объясняли, почему их боялись и не могли с ними разговаривать.
Таким образом, со временем фокус внимания полностью сместился с вопроса «Имели ли руководительницы „Клиники“ право в одностороннем порядке изменить финансовые договоренности?» на вопросы «Достаточно ли хорошо руководительницы „ДП“ выполняют свою работу?» и «Какие они люди?».

Одной из руководительниц «ДП», Екатерине Хорошавцевой, удалось выйти из красной зоны после того, как она взяла на себя ответственность за конфликт и занялась восстановлением отношений. Коллеги сразу стали относиться к ней теплее и возобновили диалог.

Владлена Ткаченко не согласилась с происходящим: она продолжала задавать вопросы, которые ее волновали, и искать справедливого разрешения проблемы.

После этого мы с Антоном говорили почти исключительно о Владлене. Он постоянно перечислял мне десятки ситуаций, в которых, по его мнению, Владлена Ткаченко поступала неадекватно. Он говорил о ее эмоциональности, непоследовательности, ментальных расстройствах, нестабильности, подробностях личной жизни и противоречиях в словах и поведении, которые замечал как на работе, так и во время дружеских встреч. Антон снова и снова возвращался к одним и тем же историям.

Постепенно в его рассказах оформился один вывод: исключить Владлену — единственный и морально правильный способ сохранить работу проекта. Владлена его дестабилизирует. С ней больше никто не хочет работать и общаться. Что еще тут можно сделать?

Чтобы решение об исключении выглядело не личным решением Антона, а групповым, оставалось убедить и меня принять сформировавшуюся версию о Владлене.

Я сама пригласила Владлену в команду, несколько лет работала с ней и, как и остальные резиденты, знала ее сильные и слабые стороны. Мы выстраивали дружеские отношения. Это был не случайный человек, о котором мне рассказывали. Это был человек, которого я хорошо знала, которому доверяла и который доверял мне.

Но в какой-то момент я стала видеть в ней только угрозу и испытывать к ней раздражение и отторжение. Мне казалось, что она разрушает проект, мучает людей вокруг себя, создает конфликты и просто не способна увидеть свою ответственность за то, что происходит.

В какой-то момент я написала Владлене, что не хочу работать с ней в Школе, и перечислила причины, которые неделями звучали в нашей переписке с Антоном. Сейчас мне очень страшно это писать, но тогда я больше не видела в ней человека. Она больше не была своей. Ее больше не нужно было слышать. Ее не нужно было защищать. И я не думала о том, что с ней будет дальше.
Страшно и то, что я не могу назвать точный момент, когда со мной произошло это внутреннее изменение. Никто из проекта напрямую не заставлял меня менять свое мнение. Сначала я защищала Владлену и спорила. Потом сомневалась. Потом начала прислушиваться. А потом общий нарратив встроился в мое восприятие, и я сама стала его воспроизводить.

Антон давал происходящему такое объяснение: мы много месяцев всячески пытались помочь человеку, но ей не подошли наши решения; она эмоционально нестабильна и некомпетентна; никто больше не хочет с ней работать и все ее боятся; поэтому она угрожает развитию проекта. У нас просто не остается другого выбора, кроме как убрать ее.

Мы все с этим согласились. Только после этого Антон пошел к Владлене и сообщил, что она должна покинуть проект, потому что так решила группа.
Когда ты входишь в руководство ЧК, все твои коллеги, друзья и работа находятся там. В тот момент Владлена осталась без работы, без своего проекта, без друзей, без поддержки, без понимания происходящего и без возможности как-либо себя защитить. Насколько я знаю, почти никто из проекта больше с ней не общался.

Когда Владлена вышла из рабочего чата, мы вздохнули с облегчением и стали открыто обсуждать ее в негативном ключе. Антон начал подробнее объяснять, почему считает это решение обоснованным, и написал большой текст о Владлене.
В нем он раскрыл много личной и уязвимой информации, которую узнал благодаря их близкому общению. Его рассказ должен был показать нам масштаб ее проблем с восприятием и эмоциями. При этом вопросы об ошибках руководительниц и решениях по объединению проектов Антон прямо предложил «оставить за скобками», а сам сосредоточился на личности Владлены.
Этот эпизод показывает, как информация, которой люди делились внутри проекта благодаря дружбе и доверию, после конфликта могла переходить в рабочие отношения и использоваться для оценки человека, его профессиональной компетентности и обоснования решений в отношении него.

Все оставшееся время моей работы в проекте Антон регулярно присылал в наши неформальные чаты материалы из личных каналов Владлены, чтобы посмеяться над ней. Такое поведение Антона уже стало привычным, поэтому никто не придавал ему серьезного значения.

Антон внес Владлену в список врагов проекта ЧК. Этот список иногда пополнялся, и его обсуждали все время, пока я работала в проекте. Это не был юмористический список. В него входили люди, с которыми никому нельзя было сотрудничать, — те, кого Антон Вотрин по каким-то причинам считал личными врагами. Люди, с которыми ЧК так «прощались», тоже оказывались в этом списке.
Из этой ситуации не последовало никаких выводов. Антон не считал себя ответственным за нее и не думал, что конфликт следовало разрешать иначе. Он не видел необходимости анализировать ситуацию, создавать понятную структуру и вводить правила, которые помогли бы не допустить подобного в будущем.

Для всех проблема была не в системе, а в человеке. Владлены нет — проблемы нет.