Для нас эта рассылка означала, что давление теперь опиралось на авторитет профессиональных организаций. Несмотря на все действия ЧК, Школа продолжала жить. Преподаватели больше не уходили, а студенты продолжали приходить. Привести Школу к закрытию и полностью дискредитировать нас с Владом привычными способами не получилось. Значит, нужно было расширять давление: вовлекать организации, налаживать с ними коммуникацию и увеличивать число тех, кто откажется с нами работать. Важно заметить, что до нашего конфликта такой большой потребности в сотрудничестве с профессиональными организациями у ЧК не было.
Мы предполагали и еще одну причину такой активности именно в этот момент. Приближалось решение по товарному знаку, и, каким бы оно ни оказалось, Антону было важно иметь как можно больше людей и организаций, которые заранее разделяли его версию происходящего. Если товарный знак зарегистрируют за нами, можно будет утверждать, что мы «украли» название и получили его только потому, что первыми подали заявку. Если решение будет в пользу ЧК, оно станет еще одним подтверждением их общей правоты в глазах уже подготовленного сообщества.
К моменту рассылки справки Антона Вотрина той девушки, которую выжили из проекта, которая вышла из закрытой деструктивной культовой системы, пережила предательство близких друзей, глотала воздух и не понимала, что делать, — больше не было. Я действовала спокойно, команда — слаженно, и к этому моменту мы точно знали, что делаем и зачем.
Сотрудники
В октябре 2025 года моя подруга заняла должность маркетологини, чтобы помочь Школе. У нее были свои социально значимые проекты, в частности исследование качества медицинской и психологической поддержки женщин в пери- и менопаузе.
Ее партнеры по исследованию связались с ЧК и договорились о публикации, которая поможет распространить анкеты. Разумеется, они не знали о конфликте. Представители ЧК соглашались поддержать исследование до тех пор, пока не узнали, что моя подруга участвует в нем как соисследовательница.
Из этого можно было сделать вывод, что ЧК было важнее публично обозначить санкции в отношении моей подруги и участницы команды Школы, чем поддержать социально значимое исследование, которое не имело никакого отношения ни ко мне, ни к Школе. Ей отказали в рабочем чате с коллегами по совершенно другому проекту. Этот отказ показал, что сотрудничество со мной становится основанием для изоляции.
Давление на преподавателей
Давление продолжалось не только публично, но и в личных разговорах, которых мы не видели. Периодически преподаватели рассказывали нам, что люди из ЧК или близкого к нему круга говорили им, будто мы обманываем людей на деньги, присваиваем чужое и руководствуемся плохими ценностями. У преподавателей спрашивали, почему они вообще продолжают с нами работать.
К этому моменту происходящее складывалось в моей голове почти в карикатурную картину: мои ошибки, личные истории, чужие интерпретации и откровенная клевета соединялись, дополняли общую версию ЧК и волнами расходились по профессиональному сообществу. В течение года фрагменты этой истории снова и снова возвращались к нам через преподавателей и партнеров.
В какой-то момент одна из преподавательниц рассказала, что руководители ЧК намеренно игнорировали ее на одной из конференций: не здоровались и не смотрели в ее сторону. Ей такое поведение показалось крайне странным. Мне эта логика была уже хорошо знакома. Тот, кто не принимал общую версию ЧК и оставался рядом с людьми, которых отвергла группа, постепенно сам переходил в категорию «чужих».
Когда я узнала, что ЧК весь год давили на наших преподавателей, а они просто мне об этом не рассказывали, я легла на кровать и плакала. То же происходило, когда я узнала, что мою подругу не включили в публикацию об исследовании из-за работы со мной.
Никакие слова в мой адрес не причиняли мне такой боли. Мне было горько и зло от того, что сама связь со мной начинала иметь последствия для других людей. Моя подруга столкнулась с отказом только потому, что продолжала со мной работать. Сотрудничество со мной постепенно превращали в репутационный риск: людей ставили в положение, где от них ждали объяснений за сам факт работы со мной. Осознавать это было очень трудно.
Партнеры
В течение всего 2026 года мы сталкивались с отказами от сотрудничества, но после рассылки справки они пошли каскадом. При этом давление не ограничивалось самим письмом. У меня возникало ощущение, что за партнерствами Школы следят. Иногда мы только начинали сотрудничать с новой организацией и объявляли об этом в канале Школы, а вскоре ее представители сообщали мне, что с ними уже связывался или разговаривал Антон Вотрин.
Дальше я буду называть организации и кратко описывать наше взаимодействие с ними в этот период. В большинстве событий я участвовала сама, о некоторых мне рассказывали сотрудники после переговоров. У меня нет задачи приписывать кому-либо мотивы, которых мне прямо не называли. Я буду описывать только последовательность событий и фактический характер нашего взаимодействия.
Сам по себе отказ от сотрудничества я не считаю чем-то некорректным. Коммерческие организации имели полное право не работать со мной или со Школой по любой причине. Как и в случае с преподавателями, здесь важен не отдельный отказ, а контекст, последовательность и масштаб происходящего.
Но есть и существенное отличие: у профессиональных организаций значительно больше влияния, власти и ответственности за последствия своих решений.
Партнеры:
Поведенческая компания. Лето 2025 года. Моя сотрудница встречалась с Ильей Скворцовым, руководителем Поведенческой компании, чтобы обсудить сотрудничество Школы с их предстоящим летним лагерем. По итогам переговоров мне передали, что я не могу стать партнером лагеря и мне лучше на нем не присутствовать.
АКБТ — Ассоциация когнитивно-бихевиоральной терапии. 11 марта 2026 года.Я прикладываю переписку с представительницей конференции и президенткой Ассоциации Эммой Агасарян.
Контекст: мы были партнерами Ассоциации. Чтобы получить статус полноценного партнера, появиться на сайте АКБТ и участвовать в конференции как партнер, нам нужно было иметь три курса, аккредитованных Ассоциацией. Каждый курс проходил длительную и сложную процедуру аккредитации, которая могла занимать до полугода. В 2025 году мы выполнили эти условия и приняли участие в конференции.
Взаимодействие: организаторка конференции сказала, что возникла важная ситуация, которую ей нужно со мной обсудить. Она объяснила, что «Чистые Когниции» недавно договорились с АКБТ о сотрудничестве и договор с ними уже находится на подписании. Затем она спросила, нормально ли я отношусь к тому, что там будут присутствовать «Чистые Когниции».
Я ответила, что нормально, потому что не считаю, что наш конфликт должен влиять на наше развитие в сообществе. После этого организаторка сообщила: одним из условий ЧК было отсутствие «Школы ЧК» на конференции.
Я написала, что, на мой взгляд, Ассоциацию пытаются вовлечь в этот конфликт через условия сотрудничества с ЧК. Вопрос о том, могут ли сторонние организации влиять на партнерства АКБТ, должна решать сама Ассоциация. Я подчеркнула, что конференция важна для нас и мы не видим никаких проблем в соседстве с ЧК.
Представительница АКБТ отвечала очень вежливо, поддерживала разговор и поблагодарила меня за теплое и открытое общение. Затем она сообщила, что ей необходимо обсудить ситуацию с руководством ЧК.
После этого разговора и внутреннего обсуждения в АКБТ тон коммуникации изменился. Мне написали: «Регина, здравствуйте! Я уточнила информацию у руководства. Спасибо за ваше предложение. На данный момент президиумом АКБТ принято решение о приостановлении сотрудничества со школой ЧК».
В ответ я попросила хотя бы объяснить контекст и причины такого решения. Меня перенаправили к президентке АКБТ Эмме Агасарян. Причину приостановления сотрудничества она не назвала и прислала официальный ответ: «Конференция является мероприятием АКБТ, и формат партнерства в ее рамках предполагает действующее партнерство с ассоциацией. На сегодняшний день Школа в обновленном составе таким партнером не является, поэтому, к сожалению, мы не можем предложить статус партнера конференции в текущем формате».
Получался замкнутый круг: мы не могли участвовать в конференции, потому что больше не являлись партнерами АКБТ. Но почему АКБТ перестала считать нас партнером и что от нас требуется для восстановления этого статуса, мне так и не объяснили.
В разговоре с Эммой я решила предположить, что проблема может заключаться в отсутствии необходимого количества аккредитованных курсов. После массового ухода преподавателей мы потеряли одну из аккредитованных программ. Я подробно описала ситуацию и спросила, могу ли обратиться к Ольге Столбовой — члену президиума АКБТ, которая также занималась вопросами партнерства. Мне ответили, что могу.
Писать Ольге я уже, конечно, не стала. Через некоторое время под одним из постов Антона Вотрина с многочисленными негативными комментариями обо мне я увидела комментарий Ольги: «Антон, не мешайте другим зарабатывать на вашем проекте, времена сейчас такие». Это был человек, к которому мне предложили обратиться для обсуждения сотрудничества с АКБТ.
На этом наше сотрудничество завершилось. АКБТ ни разу не запросила позицию нашей стороны конфликта. Причины прекращения сотрудничества нам не объяснили.
Альтер. 28 апреля 2026 года.Я прикладываю скриншоты нашего диалога с представителем организации.
Контекст: к тому моменту мы сотрудничали уже длительное время и прошли несколько процедур одобрения наших курсов. «Альтер» был указан на наших лендингах. Справку Антон Вотрин разослал 20 апреля 2026 года.
Взаимодействие: 28 апреля нам написал представитель «Альтер»: «Наш операционный отдел попросил вам написать, что так как с вами договор истек и мы его не будем продлевать, просьба убрать из соц.сетей и со страниц сайта (курсов) упоминание про Alter».
Мы попросили объяснить, почему договор не будут продлевать. Нам сообщили, что в этом году точно не станут его продлевать. Когда мы снова попросили назвать причину, представитель «Альтер» ответил, что такое партнерство им невыгодно: от нас приходит мало студентов, а желающих сотрудничать с ними и так много.
На этом наше сотрудничество завершилось. «Альтер» ни разу не запрашивал позицию нашей стороны конфликта. В августе 2026 года мы обнаружили, что представители организации удалили переписку.
Май 2026 года. Моя подруга познакомила меня с соосновательницей одного медиа. Когда мы уже начали переговоры, ей сообщили, что сотрудничать с нами рискованно, а наша совместная работа окажется напрасной, потому что мы скоро потеряем наименование. Она сама предложила созвониться и прямо сказала, что именно ее беспокоит.
Я кратко изложила нашу официальную позицию и ответила на вопросы. После разговора медиа решило продолжить сотрудничество с нами.
Это было единственное медиа, представители которого запросили и выслушали нашу позицию, а затем выразили сочувствие. К тому моменту такое уважительное и прямое общение уже казалось мне непривычным.
АСП — Академия современной психотерапии. Июнь 2026 года.Я прикладываю скриншоты диалогов с представителями организации.
20 июня я предложила АСП сотрудничество в рамках их ACT-конференции. Сначала написала бывшему руководителю АСП Александру Пятницкому, отцу нынешнего руководителя. Мы давно были знакомы и находились в хороших отношениях. Он дал мне контакт сына, которого тоже зовут Александром Пятницким, и предложил обратиться к нему напрямую.
Я написала, но не получила ответа. Тогда я обратилась к методистке АСП. Насколько я понимала, она занималась в том числе вопросами сотрудничества, а раньше работала у нас в Школе. Она сообщила, что наша заявка рассматривается.
Тем временем я предложила одной из наших преподавательниц выступить на конференции. Она согласилась и специально приехала из другого города. Я купила билет, чтобы поддержать ее. Ответа от АСП о партнерстве я так и не получила, но уже пригласила преподавательницу, поэтому пришла на конференцию.
В главном зале я увидела огромные рекламные плакаты «Чистых Когниций» и их направлений. В чате конференции Анна Шилова общалась с участниками. Так я фактически столкнулась с уже принятым решением, о котором мне до этого решили не сообщать.
Я почувствовала себя униженной. Мне стало плохо, я не могла смотреть на эти плакаты. Я выдержала примерно половину конференции, затем вышла, дошла до набережной и села плакать. Мне было очень тяжело от того, как легко люди верили чужой версии обо мне и как вместе с этим исчезала необходимость проявлять ко мне элементарное уважение и разговаривать со мной напрямую.
В этом сотрудничестве для меня была отдельная ирония: раньше именно Антон регулярно инициировал негативные обсуждения АСП внутри ЧК и во многом определял отношение к этой организации. Теперь это отношение перестало быть препятствием для сотрудничества, когда оно одновременно усиливало позицию ЧК в конфликте и ограничивало мои возможности.
После конференции я все-таки напрямую спросила методистку, почему мне никто так и не ответил по поводу партнерства. Она ответила: «Заявка была на рассмотрении, но ее отклонили, так как ранее было письмо от Антона Вотрина расширенное о произошедшей между вами ситуации».
Я спросила, почему об отказе мне не сообщили до конференции. Методистка объяснила это организационными накладками и большим количеством заявок: на их фоне сообщение об отказе партнерам, с которыми сотрудничество не состоялось, могло просто затеряться.
Мне было трудно поверить, что в этом контексте именно моя заявка могла просто затеряться.
Наше сотрудничество не началось. АСП ни разу не запросила позицию нашей стороны конфликта. Причиной отказа от сотрудничества стало то, что «Антон прислал расширенное письмо о конфликте».
Фестиваль доказательной психотерапии «Док.пси.фест».Я прикладываю скриншоты диалога.
Пока я ждала преподавательницу и гуляла по городу, я зашла на сайт «Док.пси.феста» и заметила еще одну деталь: из регалий всех преподавателей нашей Школы, которые участвовали в конференции, исчезло ее название. У других специалистов были указаны организации, а у наших оставалось только слово «преподаватель».
Я спросила одну из преподавательниц, почему так. Она ответила, что ей запретили указывать название нашей Школы из-за конфликта интересов. Мне хотелось, чтобы организаторка конференции Екатерина Онкокой сама прямо объяснила, почему приняла такое решение. Важно учитывать, что она тесно общалась с Антоном Вотриным и регулярно приглашала на фестиваль резидентов ЧК. Когда-то там выступала и я.
На мой вопрос о том, почему преподавателям запрещено указывать нашу Школу, Екатерина ответила: «Мы отдельный проект. Мы имеем полное право не давать публичного пространства в своем проекте тем организациям, которые не близки нам ценностно. При этом у вас преподают специалисты, которых мы много раз приглашали на Фест. И наше к ним доверие и уважение никак не связано с тем, что они преподают в Школе ЧК. Мы их приглашали, приглашаем и будем приглашать».
Я спросила, о каких именно ценностях идет речь, поскольку мне действительно было важно понять, на каком основании нашу организацию таким образом исключают из публичного пространства. Екатерина ответила коротко: «Регина, я воздержусь от комментариев».
Это был, пожалуй, первый случай, когда представительница профессионального сообщества настолько прямо продемонстрировала мне свое отношение.
Наше сотрудничество завершилось. «Док.пси.фест» ни разу не запрашивал позицию нашей стороны конфликта. Причиной прекращения сотрудничества стало то, что «Школа ЧК — организация, которая не близка им ценностно».
Организация N. 25 июня 2026 года.Здесь я намеренно не называю организацию и не привожу переписку. После описанных событий у ее руководительницы возникли тяжелые личные обстоятельства. Поэтому я не считаю корректным публично называть ее в рамках этой истории, какими бы ни были причины завершения работы.
К этому моменту мы уже договорились о сотрудничестве и готовили совместную статью. В какой-то момент руководительница перестала выходить на связь. Позже она рассказала мне, что с ней связался Антон Вотрин и рассказал о нашем конфликте, а сама ситуация показалась ей сложной. Она предложила встретиться и обсудить происходящее.
Вскоре у руководительницы возникли серьезные личные обстоятельства, поэтому встреча не состоялась. В дальнейшем наше сотрудничество не продолжилось, и она больше мне не отвечала.
Для этой истории важно одно: мы публично объявили о сотрудничестве с новым партнером, и практически сразу после этого Антон Вотрин связался с его руководительницей, чтобы рассказать свою версию конфликта.
Центр когнитивной терапии. 26 июня 2026 года.Я прикладываю скриншот переписки.
Мне захотелось проверить, насколько далеко распространилась версия Антона. Я написала руководителю ЦКТ Якову Кочеткову и предложила сотрудничество. В ответ меня поблагодарили за предложение, но сообщили, что они друзья с Антоном Вотриным.
CBT Clinic. 26 июня 2026 года. Я написала руководителю Андрею Каменюкину. Он прочитал сообщение, но не ответил.
Дальше я писать не стала: смысл происходящего я уловила.
Ассоциация контекстуально-поведенческих наук (АКПН) стала единственной организацией в нашем сообществе, представители которой прямо обозначили, что не будут поддерживать публичную травлю и отмену Школы, хотя сама я тогда даже не использовала таких формулировок.
Я не хочу приписывать АКПН поддержку моей позиции в конфликте — такого мне никто не говорил. И в этом заключается очень важная разница. Не участвовать в изоляции и травле человека, продолжать с ним профессиональное взаимодействие и не присоединяться к коллективному давлению — не значит занять его сторону.
Но в логике, которая к тому моменту сложилась вокруг ЧК, даже нейтральность и невмешательство воспринимались как позиция в конфликте. Для культовой групповой динамики нейтралитет перестает существовать, если человека объявили опасным для группы. Отказ участвовать в его исключении начинают воспринимать как поддержку его версии событий. При этом я не рассказывала представителям АКПН ничего, кроме краткой официальной версии.
Наблюдения
В ответах организаций я увидела несколько закономерностей.
Мне сообщали, что не будут со мной сотрудничать, но никогда не называли причин, связанных непосредственно со мной или Школой. Я знала, что до этих людей дошла версия Антона. Знала, что он не хочет, чтобы со мной кто-либо сотрудничал. Но оставалось неизвестным, какой вывод обо мне сделали сами организации и как он связан с нашей совместной профессиональной деятельностью.
Их ответ должен был сообщить мне что-то обо мне самой. Я должна была сама догадаться, какой я человек и какой руководитель Школы, что именно они обо мне знают и почему считают это достаточным основанием для моего исключения из профессионального сообщества.
Все описанные выше организации, кроме этого медиа, приняли решение и не задали мне ни одного вопроса. Когда начиналась наша коммуникация, определенная версия событий уже считалась установленной, а моя вина — доказанной.
У такой конструкции есть важная функция: она делает сформированную версию почти неуязвимой для проверки и одновременно создает сильнейшее психологическое давление на человека. Если тебе не говорят, в чем конкретно обвиняют, ты не можешь ответить, предоставить контекст или опровергнуть ложную информацию. Одна сторона получает возможность формировать представление о тебе, а ты остаешься объектом обсуждения и сталкиваешься с последствиями.
Это было очень похоже на продолжение уже знакомой мне динамики. В ЧК решения обо мне тоже принимали в пространстве, к которому у меня не было доступа. Люди знали, что со мной «что-то не так», и обсуждали это между собой. Необходимость разговаривать со мной и сохранять базовое человеческое уважение постепенно исчезала.
Теперь я видела, как эта динамика распространилась далеко за пределы ЧК.
Здесь особенно важна асимметрия власти. Речь шла уже не об отдельных людях, а о профессиональных организациях с серьезным авторитетом и большой аудиторией. Каждая из них могла воспринимать свое решение как локальное: мы просто не будем сотрудничать со Школой. Но когда одно такое решение складывается со множеством других, собственная ответственность каждой организации размывается, а последствия для другого человека становятся несоразмерными.
Для конкретного живого человека и его бизнеса все эти решения складываются в профессиональную изоляцию и травлю, подтверждают авторитетом организаций версию Антона, наносят серьезный финансовый и репутационный ущерб. Они также влияют на моральное состояние человека, который снова и снова сталкивается с отвержением со стороны профессионального сообщества и авторитетных людей, но лишен возможности повлиять на происходящее и защитить себя.
Постепенно я начала чувствовать, что скоро мне придется защищать себя уже не только от ЧК, но и от значительной части профессионального сообщества. Границы конфликта расширялись. Расширялась и граница допустимого: насколько плохо можно со мной разговаривать, насколько плохо можно со мной поступать, насколько плохо можно обо мне публично отзываться? Она ничего не говорит и не защищается — как далеко мы зайдем?
При этом я знала, что приближается решение Роспатента по товарному знаку. Выше я уже писала о своем предположении: Антон расширял круг людей и организаций, которые его поддерживали, в том числе для того, чтобы в нужный момент за его позицией стояли уже не только ЧК, но и авторитет значительной части профессионального сообщества.
Если остановиться и немного подумать: зачем против нас — людей, у которых почти ничего не осталось, чья репутация уже почти разрушена и которые молча продолжают работать, — нужен такой арсенал? Если Антон уверен, что проект принадлежит ему, зачем ему такое массовое подтверждение собственной легитимности?
К отказам от сотрудничества и профессиональной изоляции я к тому моменту уже более-менее привыкла, если это можно так назвать. Но я все еще верила, что существует черта, которую независимые профессиональные организации не перейдут. Они могли отказаться со мной работать, поверить Антону, не хотеть иметь со мной ничего общего. Но я верила, что они не станут непосредственно и публично включаться в массовую травлю и использовать в ней собственный институциональный авторитет.
Рассчитывать только на это я, конечно, не могла. Происходящая групповая динамика ничего хорошего мне не предвещала. Поэтому я готовила себя и команду к худшему сценарию: после решения Роспатента Антон Вотрин развернет крупную публичную кампанию и постарается подключить к ней всех, до кого дотянется.
