Разговор с Анной

В январе 2025 года Анна предложила мне отдельно поговорить о поведении Антона. Она созванивалась и с другими руководителями проектов, чтобы собрать обратную связь о его поведении и влиянии на работу ЧК.

По словам Анны, из собранной ею обратной связи складывалась такая картина: грубые и странные высказывания, непрерывный поток не связанной с работой информации в рабочих чатах, постоянное разжигание конфликтов внутри и вне проекта, обсуждение сплетен и врагов. Все это в итоге мешало людям работать. Анна также отметила: непонятно, чем занимается Антон, потому что реальную работу выполняют другие люди. Я тогда подумала: неужели кто-то еще это видит.

Ничего из этого не было для меня новостью. Я годами выдерживала фоновое напряжение, которое создавали эти особенности его поведения, и работала в такой атмосфере. Я неоднократно пыталась повлиять на него в отдельных вопросах, но это ни к чему не приводило. Поэтому со временем я неизбежно приспосабливалась к его поведению.

Но то, что я узнала от Анны дальше, стало для меня шоком.

По словам Анны, у Антона с одной из резиденток проекта была особая интимная переписка: она отправляла ему фотографии интимного характера. Когда у нее появился молодой человек, она захотела прекратить этот обмен, но Антон настаивал на продолжении и говорил, что это очень важная часть его жизни. Анна узнала об этом от самой резидентки, а затем рассказала мне.
Анна сказала, что ее сотрудницы жалуются: Антон лайкает их фотографии почти до конца ленты. По их словам, это вызывало неприятные и пугающие ощущения.

От Анны я также узнала: Антон присылал порнографию в личные сообщения не только мне — он делал это со многими резидентками. Они сообщили Анне, что им не нравится такое взаимодействие.

Я была шокирована, мне стало плохо. Именно тогда сломалась последняя внутренняя граница: после этого я уже не могла нормализовать поведение Антона.

Я впервые увидела не отдельные эпизоды, а масштаб происходящего. Речь шла уже о множестве женщин. Некоторые из них прямо говорили, что им неприятно, а по крайней мере на одну, по словам Анны, он продолжал оказывать давление. Я увидела серьезные и реальные последствия его действий и мира, который он создал.

Для меня это был вопрос немедленной реакции. Тогда я могла объяснить происходящее только так: Антон серьезно болен и нуждается в медицинской помощи. Об этом я прямо сказала Анне.

Во время нашего разговора Анна сказала, что Антон похож на старого сумасшедшего деда, который только мешает всем работать, и что его нужно запереть в клетку. Она произнесла это с улыбкой, но меня ее слова очень насторожили. Я спросила, кто тогда будет управлять проектом. Анна уверенно ответила: управлять будет она.

Важно добавить: мы обсуждали не только Антона, но и общую атмосферу внутри проекта. Тогда я рассказала Анне о своих ощущениях от происходящего: постоянном негативе вокруг Школы, давлении, обсуждениях моей работы и сплетнях. Она сказала, что значительная часть этого негатива связана с самим Антоном и тем, как он постоянно разгоняет конфликты. Я соотнесла ее слова с тем, что видела раньше: Анна уже присылала мне сообщения Антона, в которых он с тревогой обращался к ней за помощью по поводу моей работы.

Что мне делать

После этого разговора я осталась наедине со всем, что узнала, и пыталась понять, как мне теперь поступить. Меня переполняли очень сложные и сильные эмоции.

Я была очень зла, потому что ответственность за последствия поведения Антона и связанные с ним репутационные риски предстояло нести не ему. Он мог делать что хотел и не думать о последствиях для проекта, потому что потом разбираться с ними все равно приходилось нам. Это ощущение сопровождало меня всегда, но раньше последствия поведения Антона не были настолько масштабными.

Его поведение пугало и злило меня. Одновременно я переживала за него. Хотя наши отношения ухудшились, я продолжала видеть в нем человека, с которым дружила и несколько лет жила внутри одного проекта. Поэтому я чувствовала, что должна помочь ему пережить это, даже если мне самой будет очень тяжело.
При этом перспектива того, что Анна официально получит полный контроль над проектом, была для меня совершенно неприемлемой. Я по-прежнему не понимала, когда и на каком основании она получила право на эту негласную роль. Теперь же речь шла о полном управлении, и это было еще серьезнее. Меня поразило ее уверенное «Я буду управлять» и то, как она разговаривала со мной, будто проект уже принадлежит ей.

Поэтому я оказалась перед выбором, который ощущался как безумие: либо каким-то образом помочь Антону в этой ситуации, либо допустить, что, если он не примет условия группы, Анна действительно начнет официально управлять проектом.

После этого я постоянно спрашивала Анну, когда состоится ее разговор с Антоном. Меня беспокоило, что разговор откладывают.

Меня удивляла реакция управленцев ЧК на полученную информацию. Когда я с тревогой спрашивала других руководителей, что они обо всем этом думают, они не разделяли моих чувств. Их реакция звучала примерно так: «Ну, такое себе, да, но как-то ты уж совсем переживаешь. Даже странно».

Разговор с Антоном и реакция

Анна поговорила с Антоном о его поведении. Как она мне написала, разговор прошел в крайне бережной форме, с постоянной поддержкой и напоминаниями о том, как мы все его любим. На этом все действия по разрешению ситуации закончились.

Тогда у меня снова возникло ощущение, что я неверно поняла информацию и слишком остро на нее реагирую. Чтобы возвращаться в реальность, мне приходилось несколько раз перечитывать нашу с Анной переписку и убеждаться, что я ничего не придумала.

После разговора Антон жаловался, что ему плохо организовали обратную связь, и обижался, что ни одна из девушек не сказала ему лично о его поведении. Он говорил, как ему больно и плохо, будто закончилась какая-то важная часть его жизни. Что больше не осталось мест и людей, рядом с которыми он сможет оставаться собой. Что это для него конец.

Из этих высказываний я делала вывод: Антон совсем не осознает, что сделал. Это сильно злило и меня, и Анну. Мы обсуждали его реакцию в переписке.

В нашем общении Анна подтверждала: больше всего Антона ранило именно то, что он больше не может заниматься сексуализированной эксплуатацией. Он полностью сосредоточился на собственной боли из-за того, что теперь не может свободно делать то, что ему нравилось.

После обсуждения реакции Антона никто в проекте больше не поднимал эту тему. Антон продолжил работать, все занимались своими делами, словно ничего не произошло.

Уже через пять дней после этих событий я снова оказалась в центре всеобщего внимания. Вопрос сексуализированной эксплуатации со стороны Антона тем временем отошел далеко на задний план.

Здесь мне нужно рассказать о моем взаимодействии в проекте «Чистые Когниции» с Екатериной Хорошавцевой — лидом техподдержки в «Школе ЧК». На тот момент она работала с Анной Шиловой в «Клинике» и с Евгенией Янке в «Где мое внимание».

Я не знаю, как сама Екатерина воспринимала происходящее и чем руководствовалась в своих действиях. Я могу предполагать ее мотивы, но не могу знать их наверняка. Поэтому дальше я расскажу, как происходящее выглядело с моей стороны. Я не считаю правильным судить о ее личных качествах ни по ее поведению в нашем конфликте, ни тем более по тому, что говорил о ней Антон. Я не исключаю, что в этот период Антон говорил Екатерине обо мне прямо противоположное тому, что рассказывал мне о ней, и мы существовали с Екатериной в двух разных реальностях.

К этому моменту я была уже критически истощена, а моя самооценка почти полностью разрушена. Последний год я чувствовала со стороны резидентов, в том числе Екатерины, все больше отдаления, давления, напряжения и неуважения. Одновременно я продолжала жить с ощущением, что, несмотря на это, должна учитывать потребности каждого из них, объяснять свои решения, сглаживать конфликты и пытаться вернуть их одобрение.

Я чувствовала себя в ловушке.

Я поняла, что больше не могу и не должна в ней оставаться. Антон не хотел отвечать за этот хаос. Никто из участников не хотел в нем разбираться — всех все устраивало. Тогда я подумала, что они могут и дальше жить друг с другом в этой нормальности. Я буду делать то, что сама считаю правильным. Если я не могу изменить систему, то могу перестать следовать ее негласным правилам.
Я ни на что тогда не рассчитывала — это было решением ради сохранения самой себя.

К этому моменту, несмотря на давление, я уже постепенно возвращала себе профессиональные границы. Я все яснее отделяла свою работу от системы отношений между мной и резидентами ЧК.

Внутри ЧК происходило обратное. С приходом Анны представление о том, что происходящее в Школе является общим делом и на мои решения можно влиять, укреплялось и в итоге достигло критической точки.

Здесь наши представления столкнулись напрямую.

Поводом для открытого конфликта стало то, что я уволила из Школы Екатерину Хорошавцеву, лида технической поддержки. Именно эта новость больше всего встревожила остальных и стала предметом общего обсуждения.
Пока новость расходилась по проекту и обрастала комментариями, я решила лично встретиться с Антоном.

Я говорила, что обеспокоена его поведением. Что ему нужно остановиться, что так реагировать на обратную связь по поводу сексуализированной эксплуатации ненормально, что ему нужно собраться, взять на себя ответственность и разобраться с тем, что с ним происходит. Разговор с Анной я не упоминала. Мне хотелось, чтобы Антон просто услышал, насколько серьезной я считаю ситуацию. Одновременно я поддерживала его, когда он говорил о своих чувствах.

На этой же встрече мы обсудили увольнение Екатерины. Антон показывал мне переписки с ней, рассказывал, что она уже давно негативно обо мне отзывается и сразу после увольнения написала ему: «Регина совсем еб****сь». Он называл Екатерину неадекватной и опасной, говорил, что у нее тяжелый характер. Параллельно Антон возвращался к конфликту ДП и «Клиники». Его комментарии еще сильнее разозлили меня на Екатерину.

Конфликт с Екатериной был гораздо сложнее обычного рабочего разногласия. К этому моменту наши отношения сильно изменились. Я не могу точно сказать, почему и когда это произошло. Предположу, что свою роль сыграло ее более тесное сотрудничество с Анной и сближение с той частью ЧК, внутри которой формировался новый образ меня.

Сам конфликт начался с обычного разговора о правилах предупреждения об отпусках и регулярном посещении собраний в Школе. После этого Екатерина заговорила о своих ощущениях в целом: ей стало тяжело со мной работать, все стало слишком формальным, «мы теперь делаем бизнес». Она также рассказала о неудовлетворенности оплатой и чувстве нереализованности в Школе.

Многое из того, что она чувствовала, я могла понять. Я говорила ей, что Школа действительно изменилась: она выросла, появились правила, а отношения уже невозможно строить так, как несколько лет назад. Мне было очень жаль, что Школа больше не является местом, которое ей подходит и в котором ей нравится работать.

Я все еще чувствовала вину за то, что рядом со мной ей стало плохо. Но я уже не понимала, что именно от меня требуется. Я слышала Екатерину, но ее слова больше не означали для меня, что я обязана за что-то оправдываться или принимать решения с учетом только ее комфорта.

Очень быстро в этом разговоре смешались сразу все роли, в которых мы обе существовали годами. Я пыталась удержать разговор в профессиональных рамках. Но чем настойчивее я это делала, тем сильнее в него возвращался весь остальной мир ЧК.

Моя позиция была такой: если Екатерине больше не нравилось работать в Школе и со мной, я не хотела продолжать сотрудничество, потому что понимала, что не смогу это исправить. Екатерина хотела разрешить ситуацию иначе.

Екатерина говорила, что воспринимает отдел технической поддержки как свой личный проект, а его сотрудников — как своих людей. При этом сотрудники работали на Школу, получали от нее зарплату, а Школа отвечала за их работу. Мы разрешали другим проектам ЧК обращаться в нашу техподдержку. В представлении Екатерины это означало, что отдел принадлежит уже не только Школе, но и всему ЧК. Такое представление я услышала впервые.

Она предлагала вынести ситуацию на собрание «лидов», провести медиацию и коллективно решить вопрос о снятии ее с должности и дальнейшей судьбе отдела техподдержки. Екатерина напомнила и о наших прежних дружеских отношениях, в том числе об обмене откровенными фотографиями. Она также сказала, что если я не расстанусь с ней так, как она считает справедливым для себя, то «все повторится, как со всеми остальными». Я не понимала, кто такие «все остальные», но эта фраза давала понять, что где-то действительно существует история обо мне, к которой у меня самой нет доступа.

Екатерина сообщила мне, что пока не уходит и после отпуска мы вернемся к этому вопросу. Тогда она сможет дать мне свою обратную связь. Наши роли в этом разговоре казались мне странными: раньше Екатерина никогда так со мной не говорила.

Сначала я искренне пыталась понять, что с ней происходит, поддержать ее и предложить решение. Но довольно быстро поняла, что вдвоем мы этот узел не распутаем. Я не могла справиться с этим самостоятельно, потому что с нами в комнате были не только мы, но и все остальные управленцы, резиденты и вся система отношений ЧК.

Этот разговор был невыносимым. Я чувствовала, что меня не уважают, снова вываливают на меня множество претензий, мной манипулируют, распоряжаются частями моего бизнеса и рассказывают, как мне улучшить свои управленческие качества. Но смешение ролей не означало, что я обязана до бесконечности терпеть такое отношение и подстраиваться, пока мои действия полностью не устроят Екатерину.

Я была очень зла. Но даже не столько на Екатерину, сколько на все, во что к этому моменту превратились «Чистые Когниции». Я могла понять, почему она так себя чувствует и ведет себя именно так. Но одновременно понимала: в том контексте, в котором мы обе оказались, я больше ничего не могу для нее сделать. В итоге я сказала, что больше не буду с ней работать и не стану обсуждать вопросы, которые она поставила передо мной.

Я никогда не вмешивалась в управление бизнесами других руководителей и не считала себя вправе участвовать в решениях об их сотрудниках или о том, кому из резидентов принадлежат части их бизнеса. Но мои решения внутри Школы снова становились предметом коллективного обсуждения и требовали одобрения остальных.

Я понимала, что проблему необходимо решать на системном уровне. И именно об этом я в последний раз прямо попросила Антона Вотрина.

Я четко просила Антона установить правила для отношений между нами как партнерами и обсудить границы в проекте, чтобы такое больше не повторялось. Я написала, что мне важно поговорить именно о границах.

Антон объяснил, что снова не может сделать то, о чем я прошу. Что это я должна показать на собрании, что тревожиться не о чем. Если он просто скажет, что теперь у нас такие границы и правила, то у меня появится еще больше проблем. Что у нас уже вот такой проект без границ и с тройными отношениями — что поделать. Если я не успокою людей, которые из-за меня тревожатся, они больше не захотят со мной работать, потому что кто-то будет переживать, что его тоже могут уволить. Еще дальше будут распространяться сплетни обо мне. Поэтому мне нужно прийти, объяснить людям, что все в порядке, поговорить с Екатериной и показать всем, что Регина адекватна и безопасна.
В этот момент я впервые увидела, насколько абсурдно то, что от меня требуют.

Я сказала Антону, что не буду этого делать и на собрании собираюсь обсуждать только правила и границы, а не свои управленческие решения. Ситуацию нужно было решать системно. Я повторила это много раз. Антон сказал, что на собрании будет рядом, у него есть план и мы разберемся.

Настал день собрания.

Первым делом Антон попросил всех по очереди рассказать, как им работается с Екатериной в своих проектах. Каждый всерьез говорил, как ему нравится работать с Екатериной и какие хорошие отношения у них сложились.

В этой точке я буквально начала терять ощущение реальности и себя. Внутри все упало и схлопнулось. Тело начало неметь, стало трудно дышать. Я молча наблюдала, слушала и не могла поверить, что теперь они делают это со мной.

В какой-то момент Владу удалось остановить происходящее, и мы снова попытались сказать все то, о чем я уже писала выше. Зачем они сейчас это делают? К чему хотят подвести? Почему мы не говорим о границах и правилах в проекте? Что здесь вообще происходит?

Я была в шоковом и очень плохом состоянии. Пока они говорили, я изо всех сил пыталась распутать этот клубок у себя в голове. Как я здесь оказалась? Что сделала не так? Что нужно сделать, чтобы это исправить? За что они так поступают со мной? Сознание металось между тем, что видела я, и тем, в чем меня пытались убедить они.

После собрания я написала Антону лично. Я сказала, что не согласна с тем, как он решает эту ситуацию, глубоко разочарована и чувствую себя прилюдно униженной им. Я не понимала, почему он так со мной поступает и что случилось с ним за эти несколько дней. На нашей встрече он крайне негативно отзывался о Екатерине и поддерживал меня. Но на собрании, ничего не сказав мне между этими событиями, он решил таким способом показать, что проблема на самом деле во мне.

Для меня это был очень болезненный личный удар. Я читала его слова с ощущением, будто меня одновременно ударили кулаком в солнечное сплетение и вырвали сердце. Мой близкий друг осознанно, открыто и совершенно холодно говорил мне, что ради сохранения системы ЧК готов пожертвовать мной.

Антон уверял меня, что произошедшее на собрании было необходимо, чтобы обезопасить проект и мою семью от возможного неадекватного поведения Екатерины. По его словам, она могла начать скидывать переписки, мстить и гадить, а это стало бы концом для репутации ЧК и всего бизнеса. Он говорил, что такой ценой старается не эскалировать ситуацию.

Ради общего блага.

Он говорил о наших личных отношениях с Екатериной: что я некорректно использую свою власть и что мне нужно проявить к ней уважение. Вот что он сказал о наших отношениях: «Представь, что Екатерина Хорошавцева бегает по интернету и говорит, что ее начальница занимались сексуальной эксплуатацией и платили ей копейки».

Из слов Антона я тогда сделала один важный вывод: у проекта есть грязная тайна, о которой никому нельзя говорить. Эта тайна всех нас связывала и должна была регулировать наши отношения, чтобы никто не рассказывал о проекте.

Рассказать о том, что случилось в проекте, означало бы говорить не только об ответственности Антона, других управленцев и резидентов, но и о собственном участии и своих ошибках. Насколько я тогда поняла, Антон считал, что я не смогу этого сделать, а значит, буду молчать и о том, что он сейчас делает со мной.
Дальше Антон просил меня успокоиться, отдохнуть и переключиться. Он говорил, что боль пройдет и все встанет на свои места.

После этого разговора он больше никогда мне не писал.

Именно в этот момент меня впервые очень сильно напугало уже не только то, что говорил Антон, но и то, насколько спокойно он сообщал мне об этом решении. Он резко перестал совпадать с человеком, которого я знала много лет. И тогда у меня впервые появилась страшная мысль: возможно, я вообще никогда его не знала.