Я понимала, как мое молчание могло выглядеть со стороны.
Если ее публично обвиняют в таких серьезных вещах — почему она не отвечает?
Если многое из сказанного неправда — почему она просто не расскажет свою версию?
Если с ней поступили несправедливо — почему она не защищается?
Если ей есть что возразить — почему она позволяет всему этому распространяться?
Если обвинения ложные — почему она не показывает доказательства?
Если у нее действительно есть другая сторона истории — почему ее до сих пор никто не услышал?
Может быть, ей просто нечего ответить?
Может быть, она знает, что сделала, и поэтому молчит?
Может быть, ей стыдно за свои поступки?
Может быть, ее молчание и есть лучшее подтверждение того, что ЧК говорят правду?
Если столько разных людей и организаций уже заняли одну и ту же позицию, разве могут все они ошибаться?
Я не смогу в этой статье описать все последствия длительного пребывания в закрытой культовой системе, но часть из них обозначу в этом блоке.
Недоверие своему восприятию
Когда твое «я» долгое время было коллективным, ты постепенно привыкаешь смотреть на себя глазами группы. Они относятся к тебе хорошо — значит, с тобой все в порядке. Если их отношение меняется — значит, с тобой что-то не так.
Несколько месяцев мне объясняли, что я неправильно воспринимаю происходящее, неправильно понимаю слова других людей, неправильно общаюсь и работаю, всем мешаю и одна не вижу вещей, очевидных для остальных. И говорили мне это не случайные люди, а те, с кем я пять лет работала, дружила и кому доверяла.
Когда коллективное «я» наконец ломается, свобода не приходит мгновенно. Наоборот, на какое-то время ты остаешься вообще без устойчивой точки, из которой можешь смотреть на себя. Ты уже видишь, что версия группы не сходится с реальностью, но еще не умеешь полностью доверять собственной. Поэтому тебя буквально швыряет между двумя версиями себя: той, которую видят они, и той, которую видишь ты. Иногда это происходит несколько раз в минуту и разрушает само чувство реальности. Как будто внутри головы заело стрелку, которая бесконечно перескакивает между «я знаю, кто я» и «а вдруг они правы». Ни в одной точке ты не можешь задержаться достаточно долго, чтобы снова почувствовать под ногами опору.
Для меня это была одна из самых сложных и разрушительных частей жизни после выхода из ЧК. Мне пришлось по кускам заново собирать собственное «я» — отдельно от их мнения обо мне.
Поэтому первое время понятно объяснить кому-то, что со мной произошло, было практически невозможно. Мне нужно было объяснить другому человеку реальность, которая все еще рассыпалась в моей собственной голове.
Такой период может продолжаться долго — иногда годами. Моя «стрелка метронома» лишь постепенно начинала двигаться все реже.
Недоверие людям
Вторая проблема была практичнее: я не знала, кому вообще могу это рассказать. Допустим, я каким-то образом соберу рассыпающуюся в голове историю, преодолею собственные сомнения и смогу ее объяснить. Для такого разговора мне нужен был человек, которому я доверяю. Но кому именно я могла доверять, находясь в крайне уязвимой позиции?
Я понятия не имела, кто после разговора со мной не пойдет пересказывать его Антону или Анне. После всего, что я пережила, я бы уже ничему не удивилась. Я знала, что ЧК распространяют информацию о нашем конфликте в сообществе с геометрической прогрессией.
Но даже если бы такой человек нашелся, я не верила, что кому-то в профессиональном сообществе действительно будет интересно разбираться в происходящем и тем более пытаться мне помочь.
Позицию невовлечения в сообществе я к тому моменту понимала очень хорошо. Это чужой конфликт. Мы не знаем всей правды. Разбирайтесь между собой. Мы не хотим занимать ничью сторону. В профессиональной среде это выглядит разумно и ответственно: не вмешиваться в чужие отношения, не становиться арбитром и не принимать сторону без понимания обстоятельств.
Но была одна проблема. Я не чувствовала, что нахожусь в конфликте. Я чувствовала, что нахожусь в беде. Мне не нужен был человек, который определит, кто из нас прав: это я знала сама. Мне не нужен был и человек, который просто поддержит меня: для этого у меня были друзья. Мне нужен был кто-то из сообщества, кто увидит, что со мной происходит, и поможет мне это остановить.
Но я искренне верила, что не найду человека, которому смогу доверять и который действительно захочет мне помочь. Более того, по какой-то причине это «невовлечение» касалось только меня — мне прямо об этом говорили. Но потом этим же людям вовлечение в поддержку Антона не казалось вовлечением. Я понимала разницу, но осознавать ее было неприятно.
Недоверие организациям
Сначала это было скорее недоверием к незнакомым людям. Я не знала, кому из них можно рассказать такую историю и не столкнуться с недоверием, насмешкой или обесцениванием. Кроме того, профессиональное сообщество было тесным: многие знали Антона, сотрудничали с ЧК или были связаны с людьми из проекта.
Позже это недоверие получило вполне конкретные основания. В какую из описанных мной организаций, кроме АКПН, я могла обратиться за помощью и при этом чувствовать себя в безопасности?
Объективность
Заговорить — совсем не то же самое, что просто рассказать свою версию конфликта. Своим рассказом ты выступаешь против крупной и широко известной системы, у которой есть влияние, связи и множество лояльных людей. Культовая групповая динамика делает это еще опаснее: в отношении человека, которого группа уже определила как врага, граница допустимого все время сдвигается.
Я видела, что происходило каждый раз, когда я сопротивлялась или что-то шло не так, как рассчитывал Антон. Поэтому любое мое слово могло запустить следующую волну, к которой мы могли оказаться не готовы и с которой уже не справились бы.
Короткая версия моей истории звучала настолько невероятно, что могла только усилить недоверие ко мне.
Я представляла, как рассказываю людям: те, с кем я пять лет дружила и работала, коллективно исказили происходящее, подлым образом выкинули меня из проекта ради сохранения системы, а теперь распространяют обо мне негативную информацию, чтобы меня уничтожить. И да, ЧК — закрытая система с культовой динамикой. Такой рассказ, вероятно, мог только помочь подтвердить образ, который ЧК уже создали обо мне.
Версия Антона помещалась в несколько предложений. Моя — нет.
Знание о тебе — как инструмент влияния даже после выхода
Из группы можно уйти, но вся информация о тебе остается внутри. Они знали мои слабые места, ошибки, старые конфликты, неудачные решения, подробности личных отношений, мои реакции в тяжелые периоды, вещи, которых я стыдилась, людей, на которых когда-то злилась, то, что говорила в частных разговорах, мои страхи, сомнения и самые уязвимые эпизоды жизни. Весь тот объем личного контекста, который за пять лет естественным образом накапливается у людей, которым ты доверяешь.
Но здесь действовал отдельный механизм. За пять лет близости информация накопилась не только обо мне — я тоже знала подробности их частной жизни. Поэтому я предполагала, что самые личные сведения обо мне, если их и будут использовать, то скорее непублично. Это было чем-то вроде ядерного сдерживания: публичное применение такого оружия слишком легко могло сделать взаимным право раскрывать чужие секреты.
Но безопаснее от этого я себя не чувствовала. Наоборот, самым страшным становилось именно то пространство, которого я не могла видеть. Я больше не знала, что обо мне будут рассказывать, кому, когда и в каком виде. Практически любой эпизод моей жизни можно было лишить контекста, переосмыслить и превратить во что угодно. Именно это я уже успела увидеть, пока еще находилась внутри проекта.
Одновременно снаружи происходило то, что сильнее всего подпитывало этот страх. Люди и организации отказывались от сотрудничества со мной, часто ничего не спрашивали и не называли конкретных причин. Возникало постоянное ощущение, что где-то циркулирует очередное страшное знание обо мне, содержания которого я сама не знаю.
Это ощущалось как невидимая рука, протянутая из проекта и продолжающая сдавливать шею уже после того, как ты ушел и полностью прекратил контакты. Поэтому долгое время я буквально жила с ощущением, что стоит мне заговорить — и мне конец.
Количество энергии, необходимой для опровержения чуши, на порядок больше количества энергии, необходимой для ее производства.
От меня требовалось быть идеальной жертвой, чтобы получить шанс быть услышанной. Я должна была говорить спокойно, помнить все даты, нигде не ошибаться, иметь доказательства почти каждого утверждения, оставаться этичной, последовательной и предельно аккуратной в формулировках. Любая ошибка, неточность или лишние эмоции могли стать основанием обесценить все остальное.
Но быть более идеальной жертвой, чем Антон, у меня все равно бы не получилось. Чтобы его слушали и ему верили, от него не требовалось практически ничего: ни полной хронологии, ни доказательств каждого утверждения, ни безупречной точности формулировок. Он мог просто говорить все, что думает. А мне потом приходилось объяснять, почему его слова не соответствуют действительности.
Ответственность за Школу
В первую очередь у меня оставалась Школа и ответственность за нее. Сотрудники, преподаватели, студенты, обязательства и бизнес, который я буквально склеила пластырями. Мне нужно было восстанавливать его и поддерживать качество работы.
Если бы я начала отвечать на каждый пост Антона или его команды, на каждое обвинение и каждую новую публикацию, у меня просто не осталось бы времени на Школу. Антон такой ответственностью обременен не был.
Это не был обычный конфликт
Я понимала: если я начну отвечать на каждое обвинение и вступать с ЧК в публичные дискуссии, для внешнего наблюдателя происходящее очень быстро превратится в «очередной бесконечный срач психологов». А мне это было не нужно, потому что происходящее на самом деле не было обычным конфликтом.
При этом у ЧК уже было огромное преимущество. Их версия появилась первой, успела закрепиться и получила коллективное подтверждение множества людей. Мои отдельные ответы без собранной хронологии и доказательной базы не прояснили бы происходящее, а только добавили бы еще больше шума.
В таком формате и на их поле у меня не было шансов. Мне не нужно было выигрывать спор об отдельной интерпретации или защищаться под их постами, чтобы, не дай бог, кто-то не подумал обо мне плохо. Мне нужно было делать другое.
Мои друзья не раз смотрели на то, что пишет Антон, и очень просили меня хоть что-нибудь ответить и защитить себя. Мне очень жаль, что им пришлось это переживать. Смотреть, как твоего близкого человека бьют раз за разом, и видеть, что он столько времени никак не защищается, — невыносимо. Мне тоже очень хотелось себя защитить. Но я понимала: тактически ответить сейчас могло казаться правильным, но стратегически это ничем не помогло бы ни мне, ни Школе.
Отсутствие правильной реакции
К тому моменту я чувствовала, что правильного способа публично защищаться для меня просто не существует. Молчишь — значит, слабая, тебе нечего ответить, обвинения правдивы. Отвечаешь — «развела грязь», «истеричка», «вот ее настоящее лицо», «могла бы разойтись мирно», «вовлекает в конфликт». Спокойно защищаешься — недостаточно убедительно. Отвечаешь твердо — слишком агрессивна. Любая моя реакция могла быть встроена в уже существующую версию меня.
Поэтому я решила не тратить силы на попытки что-то объяснить людям, которые уже вынесли свой вердикт. Я просто выбрала продолжать работать с теми, кто не присоединился к суду Антона Вотрина и Анны Шиловой надо мной.
Кто знал историю
Несколько наших самых близких друзей. Несколько специалистов, к которым мы обращались. Также часть истории знали Владлена Ткаченко и Евгения Дашкова. Это был очень узкий круг людей.
Что нужно было сделать
Собрать по кускам свое «я» и значительно замедлить метроном. Заново научиться определять, что нормально, а что нет. Вернуть доверие к собственному восприятию. Пережить потерю людей и большой части своей жизни. Перестать бояться Антона. Перестать бояться остальных участников «Чистых Когниций». Перестать нуждаться в одобрении профессионального сообщества. Вернуть себе право самой решать, где проходит моя граница допустимого. И наконец вернуть себе право говорить.
Собрать все документы и переписки. Восстановить хронологию. Прочитать достаточно литературы. Разобраться во всей юридической части. Отделить факты от интерпретаций — в том числе собственных. И параллельно писать этот текст.
Поэтому мое молчание не означало, что мне нечего было сказать. Сначала за ним стоял страх, а потом оно стало осознанным выбором и стратегией. В какой-то момент молчание стало одним из немногих способов оставить себя вне их доступа: они больше не знали, что я делаю, что думаю, что собираюсь предпринять и каким человеком становлюсь без них. А значит, больше не могли подстроиться под меня и мои действия.
При этом сами они действовали достаточно открыто и громко, а я хорошо знала их внутреннюю логику. Поэтому постепенно возникла важная асимметрия: они знали обо мне все меньше, а мне становилось все проще предполагать, что они сделают дальше.
Так то, что со стороны могло показаться слабостью или поводом еще дальше сдвигать границу допустимого, превратилось для меня в главную силу.
Мне не нужно было, чтобы Антон меня услышал, чтобы все признали свою неправоту или чтобы профессиональное сообщество немедленно мне поверило. Мне нужно было просто выдержать этот ад достаточно долго, чтобы однажды быть готовой рассказать эту историю.
После выхода из подобных систем человеку может потребоваться очень много времени, чтобы восстановиться, заново собрать себя и только потом спокойно разобраться в произошедшем.
У меня такой роскоши не было. Организация, после выхода из которой мне нужно было восстанавливаться, продолжала напрямую влиять на то, будет ли у меня завтра работа. Мне приходилось делать почти невозможное: восстанавливаться после произошедшего и одновременно жить внутри его последствий.
