С февраля 2025 года и еще много месяцев я находилась в остром стрессовом состоянии, почти не ела и не спала. Я ела только один раз в день, поздно вечером, и только горячий бульон, потому что от него меня не рвало. Я похудела на десять килограммов. Влад каждый день буквально укладывал меня спать, как ребенка, но я спала максимум три-четыре часа. Адреналин ни на минуту не отпускал тело, и мне казалось, что от него уже болят вены. Я засыпала и просыпалась в ужасе, каждую ночь мне снились кошмары. Каждый день у меня были рвота и диарея. В какой-то момент я проснулась в собственном черном кале, и Влад срочно увез меня в больницу с подозрением на внутреннее кровотечение.
Мой мозг буквально ломался и не мог понять, что реально. Я понимала, что скоро меня уже не будет в проекте, и одновременно отказывалась в это верить. В моей картине мира такое было невозможно. Как именно я стала чужой? В какой момент? Почему всем наплевать на то, что со мной сейчас происходит? Почему они больше не слышат, что я говорю? Чем я заслужила такое предательство? Чем именно я им всем так навредила?

Они были почти всей моей жизнью. Мой мир и моя личность остались там, с ними, по ту сторону. Разрыв ощущался так, будто с меня медленно, день за днем, неделя за неделей сдирали кожу. Реальность расслаивалась. Ее части пытались соединиться, но уже не могли и снова болезненно расплывались.

Мой мозг отчаянно искал способ прекратить эту боль. В тот момент у меня появились мысли о суициде, и каждый день я по нескольку раз представляла, как режу себе вены, засыпаю и все просто заканчивается. Каждый день происходило что-то новое, что било под дых и не давало сориентироваться. Не было никакой передышки. Я уже видела тот ад, который меня ждет, если мы прекратим сотрудничество, а я попытаюсь сохранить свою работу и репутацию. Мне казалось, что у меня не хватит на это сил.

Трагедия заключалась не только в том, что тогда произошло со мной. Я не представляю, какую часть собственной личности им пришлось потерять, чтобы переписать в своей голове пять лет нашей общей жизни и увидеть во мне человека, которому можно желать и причинять вред.

Настал день последнего собрания.

24 марта состоялся последний созвон. На нем я высказала все, что думаю.

• Кто такой Антон?
• Чем он занимается?
• Почему он не выстроил понятную структуру проекта, в том числе юридическую, с ясными правилами?
• Почему он всегда передавал свои функции и обязанности другим женщинам?
• Почему он не несет никакой юридической или моральной ответственности?
• Почему при этом он остается основателем и лидером, все его обожают и идут к нему за советом?
• Как он сам создает конфликты в проекте, а затем якобы героически их разрешает?
• Как происходила сексуализированная эксплуатация и как ловко Антон перенес все внимание с нее на меня?
• Как во время кризисов других людей власть в проекте оказалась у Анны?
• Как сейчас выглядит мое выдавливание из проекта?

На собрании меня перебивали, повышали на меня голос и временами не давали договорить. Антон постоянно повторял: «Ряд сотрудников считают», «Ряд преподавателей считают». Так он показывал, что его мнение обо мне разделяет множество людей, но не называл их.

В какой-то момент Евгения Янке не выдержала моего рассказа, сказала, что у нее от него «едет крыша», и попросила меня остановиться. Но я настояла на том, чтобы договорить до конца.

Последний год я регулярно выслушивала обратную связь о том, что со мной не так, что я делаю неправильно и что должна изменить. Я решила, что имею такое же право рассказать им, как все выглядит и ощущается с моей стороны.

После моего рассказа нам сказали: «Вы не понимаете, просто никто не хочет с вами работать. Просто уходите». Все, что я говорила до этого, полностью проигнорировали.

Именно на этой встрече они сказали, что мы должны уйти за один месяц и сменить название.

Даже если опустить юридическую сторону, за один месяц перестроить работу Школы, которую мы создавали годами, было физически невозможно. Это напрямую угрожало продолжению ее деятельности — особенно потому, что к тому моменту мы уже несли финансовые потери, были истощены и дезориентированы. Мы не могли «просто сменить имя».

Мы сказали: если мы уходим, нам потребуется минимум год, — и объяснили, почему нужен именно такой срок. При этом нам все еще не сообщили, что именно мы сделали, чтобы ставить нас в такие условия и расставаться с нами подобным образом.

Это была наша последняя общая встреча как партнеров проекта.
Только после этой встречи у нас что-то переломилось. Мы окончательно поняли, что дальнейшие переговоры бессмысленны и нам нужна юридическая защита.
Нам было важно обеспечить непрерывную работу Школы и закрыть все возможные тылы. У нас осталась только одна форма защиты — регистрация права на обозначение, которое мы использовали в коммерческой деятельности. Мы решили подать заявку на регистрацию товарного знака.

Влад экстренно созвонился с юристом и дальше следовал его рекомендациям по юридическому оформлению и защите обозначения, которое мы использовали в коммерческой деятельности. Оформление стоило очень дорого, но все удалось сделать за сутки.

После собрания все управленцы решили больше не проводить созвоны и не общаться в чате, а передавать сообщения через единственную партнерку, которая не согласилась с нашим уходом. Она должна была стать медиаторкой в урегулировании конфликта.

Она поговорила с обеими сторонами. После этого остальные управленцы пообещали прислать нам развернутую обратную связь, потому что мы до сих пор не понимали, чем именно заслужили такое отношение. Формулировки «разные ценности» и «нам небезопасно» для меня не отвечали на этот вопрос.
Все это время они говорили загадками, ссылались на людей, которых не называли, держали нас в непонимании и напряжении. Психологически это страшно давило. Мы готовились услышать что-то серьезное: что не заметили существенных ошибок, что-то упустили, не обратили внимания или кого-то подвели. Мы гадали, но понятия не имели, что это может быть. Вспоминали все наши сотрудничества — прошлые и текущие — и пытались понять, что там могло пойти не так. Ожидание было очень страшным.

Мы ждали около двух недель.

Приведу несколько пунктов из документа:

1. «Изменение процентов задним числом», «ложная схема распределения % от прибыли».
2. Обман Антона и резидентов относительно того, что Школа работает в минус: проведенные ими самостоятельные расчеты показывали наличие прибыли.
3. Сотрудники получают зарплату ниже рынка.
4. Ошибки в расчетах, запоздалая выплата зарплат, отправка устаревшего информированного согласия.
5. Низкая вовлеченность в маркетинг и набор студентов.
6. Отказ лидов брать на себя ответственность за ошибки.
7. Попытки контролировать сотрудников, которые вызывали у них страх: например, просьба подписать NDA.
8. Плохой коммуникативный скилл.
9. Плохое понимание слов собеседника (мое любимое)
10. Угрозы во время конфликта, которые создают ощущение небезопасности.
11. Перенос ответственности с себя на ведущих, сплетни и третьих лиц вместо анализа ведения дел и улучшения процессов.
12. Публичное оскорбление Антона.
13. Увольнение Кати без понимания возможных последствий. Претензия относилась не к самому факту увольнения, а к тому, как проходила коммуникация.
14. В процессе разбора ситуации выяснилось, что Катя не распространяла плохих слухов о Школе. Скорее наоборот: другие люди делились с ней как с публичным лицом проекта своими претензиями и тревогами.

Важно обратить внимание на то, как именно они собрали эту «обратную связь» и в какой момент мы ее получили.

Значительную часть претензий я впервые увидела уже после того, как наши отношения были фактически завершены. Я не понимала, о каких людях, разговорах или событиях идет речь. До этого мне никто не говорил, что сотрудники Школы массово недовольны зарплатами, мы якобы вводим преподавателей в заблуждение, меняем проценты задним числом или обманываем Антона и резидентов относительно финансового положения Школы. Никакой такой обратной связи во время нашей работы нам не давали.

В одном документе они смешали совершенно разные вещи. Проверяемые утверждения — например, что мы якобы меняли проценты задним числом, — стояли рядом с субъективными оценками: «плохой коммуникативный скилл», «плохое понимание слов собеседника», «нежелание брать ответственность» или чужое «ощущение небезопасности». Чье-то впечатление, пересказ, предположение и серьезное обвинение в финансовой нечестности были оформлены как пункты одного порядка.

Почти нигде невозможно было определить источник. Кто эти сотрудники? Сколько их? Кто считает, что мы платим ниже рынка? Кто не может проверить сумму? В какой ситуации мы отказались брать ответственность? Вместо проверки и обсуждения этих утверждений мне предъявляли готовые выводы обо мне и о том, как мы работаем в Школе.

Единичные инциденты — ошибки в расчетах, запоздалая выплата зарплаты, отправка устаревшего информированного согласия — они преподносили как систематические умышленные нарушения.

В этот момент я вспоминаю эпизод из сериала «Шерлок», в котором Мориарти превратил Шерлока Холмса в антигероя.

Ватсон: Он правда может это сделать? Полностью изменить свою личность и выставить преступником тебя?
Шерлок: У него есть вся история моей жизни. Когда продаешь большую ложь, ее заворачивают в правду — так ее легче проглотить. Он сеет сомнения в умах людей.

Особенно меня поразило, как именно возникло обвинение в финансовом обмане ЧК. Как выяснилось, Анна Шилова через одного из членов команды, у которого был доступ к инфраструктуре Школы, получила внутреннюю информацию из расписания курсов — в том числе данные, по которым можно было определить количество студентов. После этого она самостоятельно провела расчеты и пришла к выводу, что деньги у Школы есть, а значит, мы все это время обманывали их, когда говорили о финансовых сложностях.

Анна не знала наших расходов, не понимала всей финансовой модели Школы и не имела к Школе никакого отношения. Поэтому я до сих пор не понимаю, как именно она сделала этот расчет и почему вообще решила, что у нее есть задача и право его делать.

Для меня это очень многое меняло. Речь шла уже не о ситуации, в которой до руководителей дошло чье-то недовольство. Я поняла, что как минимум часть информации о нас собирали целенаправленно, а затем использовали неполные данные, чтобы подтвердить гипотезу о нашей нечестности.
Ситуацию с «изменением процентов задним числом», оно же «ложная схема распределения прибыли», я уже описала в другой главе. Мне предъявляли серьезные обвинения в финансовом обмане без фактической проверки произошедшего. О такой интерпретации своих действий я услышала впервые. Но позже еще не раз услышу ее от разных людей, которым эту историю передавали именно в таком виде, в том числе от наших действующих преподавателей.

«Сотрудники получают ниже рынка». Я не понимала, о каких сотрудниках идет речь. Насколько я могла восстановить происхождение этого пункта, он вырос из одного частного конфликта с Екатериной Хорошавцевой. Но в документе это уже было не мнение конкретного человека о собственной оплате. Один частный случай превратился в характеристику всей Школы.

Тогда у меня неизбежно возник вопрос: сколько еще пунктов появилось таким же образом? Один конфликт, одно недовольство, один пересказ или предположение — без контекста, без попытки услышать нашу сторону, без фактической проверки и без возможности исправить ситуацию, если мы действительно допустили ошибку, — постепенно превращались в общее знание о том, какие мы с Владом люди и руководители.

Хронология здесь имеет большое значение.

Сначала нас признали людьми, с которыми больше невозможно работать. Сначала проголосовали за выход Школы. Сначала отношения с нами были фактически разрушены. И только потом появился большой перечень причин, которые объясняли, почему все это было обоснованно и правильно.
Это подтверждало то, что я чувствовала уже давно: за моей спиной происходило что-то, о чем мне не говорили напрямую.

При этом в письме они написали: «Важно отметить, что жалоб на качество услуг для студентов нет — все оценивают образование в Школе достаточно высоко и положительно». Это было приятно.

Я признаю, что совершила ряд ошибок. При этом Антон поддерживал мои решения во всех ситуациях, из которых впоследствии выросли эти претензии. Но я бы и сейчас исправляла свои ошибки точно так же, как делала это тогда.
Там, где мы ошиблись в расчетах, мы извинились и прислали недостающую сумму. Там, где между нами и преподавателями возникло недопонимание о порядке расчетов, мы провели созвоны, все проговорили, много раз извинились и взяли на себя свою часть ответственности. Мы продолжали диалог, пока преподаватели не сказали, что теперь понимают ситуацию. После этого мы системно исправили ошибку.

Участие самого Антона Вотрина в описанных ими ситуациях куда-то исчезло из документа. Он участвовал во всех конфликтах и занимал гораздо более жесткую позицию по отношению к преподавателям, чем я. А потом каким-то образом оказался «по ту сторону» — чистеньким и обвиняющим.

Насколько я могу судить сегодня, Антон присоединялся к позиции текущего собеседника, с кем бы ни разговаривал. Его нежелание брать на себя ответственность проявлялось и в таких частных диалогах. Очень приятно быть для всех поддерживающим и понимающим другом. Мне он говорил, что преподаватели должны читать договор заранее, а не прямо перед стартом курса. Преподавателям, видимо, говорил, что Регина и Влад их обманывают.

На мой взгляд, Антон не выносил конфронтации с людьми, а работа руководителя состоит из постоянной конфронтации. Быть руководителем — это бесконечная конфронтация. То, что изначально было несовершенством живого человека, со временем превратилось для Антона в инструмент управления и манипулирования большой группой людей. Зачем что-то решать, когда можно согласиться с обоими участниками конфликта, а позже напомнить им, что ЧК — горизонтальный проект и субъекты отношений должны разрешать все конфликты самостоятельно?

Перечисленные претензии хорошо показывают, с чего начиналось и во что в конце концов превратилось представление обо мне внутри ЧК. Сначала был конфликт с Евгенией Дашковой, сконструированный самим Антоном. Затем — кризис Школы, приход Анны в управление, первые точечные претензии и сравнения. Потом — катастрофизация происходящего Антоном и вынесение моих отдельных ошибок на всеобщее обозрение ЧК. А закончилось все тем, что для всего сообщества я превратилась в финансовую обманщицу, монстра, подлого и некомпетентного человека, с которым никому нельзя сотрудничать.

Мое восхищение!

Компромисс

Полный исходный документ я оставляю здесь — вы можете ознакомиться с ним самостоятельно. Прошу обратить внимание: документ с этими пунктами вместе с обратной связью выше и есть результат медиации. В нем нас полностью исключили как субъектов отношений: наши права и интересы отсутствовали, а ущерб, который нам наносили предложенные условия, никто не учитывал.
Компромисс заключался в том, что мы просто должны провести ребрендинг за один месяц.

Я обозначу два важных, на мой взгляд, пункта из предложенного ими «компромисса»:

1. Мы соглашаемся друг друга не оскорблять, не шантажировать и не обвинять. Мы обещаем не травить друг друга в социальных сетях и публично не отзываться плохо друг о друге.
2. ЧК не препятствует работе и учебе в Школе для своих сотрудников и своей аудитории.

Само появление этих пунктов в документе как части компромисса кажется мне очень показательным. Не травить, не шантажировать, не оскорблять друг друга и не препятствовать работе другой стороны — нормальные границы профессионального взаимодействия. Их нельзя предоставлять в обмен на выполнение чьих-либо условий.

С их стороны эти «гарантии», очевидно, действовали только в том случае, если мы «мирно» уйдем за один месяц. Мы же, несмотря на все дальнейшие события, выполняли эти пункты перед ними все полтора года.
Мы внимательно и подробно изучили каждый пункт. Те пункты, которые можно было проверить и которые содержали серьезные финансовые обвинения, не соответствовали фактическим данным. Мы располагали этими данными и были готовы предоставить их для проверки.

Мы не считали, что настолько серьезные обвинения можно просто бросить нам вслед и уйти, не попытавшись проверить их и не подумав о последствиях сказанного. Мы точно понимали: именно в таком виде они будут распространяться дальше.

Наш главный тезис был прост. Исключать нас из проекта так, как это делали они, было чудовищно, особенно на основании обвинений, которые собрали и сформулировали подобным образом.

Мы были готовы к диалогу. Готовы были разобрать каждый пункт. Готовы были предоставить доказательства своих слов там, где была написана ложь. Готовы были лично отвечать там, где совершили ошибку.

15 апреля мы встретились с Антоном и изложили свою позицию по каждому пункту обратной связи. Мы принесли компьютер, таблицы и материалы, которые подтверждали наши слова, и последовательно разобрали все обвинения. Диалог длился три с половиной часа. Мы записали этот разговор.

Антон сказал, что со всем согласен, но продолжал настаивать: решение уже принято, и мы должны уйти в течение месяца. В этот момент я осознала очень важную вещь: сделали ли мы на самом деле что-то плохое, уже не имело никакого значения. Мы только что разобрали все основания, по которым нас признали неприемлемыми для проекта, но даже их опровержение никак не повлияло на решение.

Теперь причиной нашего выхода, по словам Антона, стала наша коммуникация. Моя коммуникация. Конкретные обвинения можно было опровергнуть, ошибки — исправить, факты — проверить. Поэтому основание для нашего исключения можно было просто перенести туда, где его уже невозможно опровергнуть.
Пока я сидела на этой встрече, меня буквально тошнило от того, что нам приходилось оправдываться перед этим человеком, просто чтобы попытаться выжить.

Мы объясняли Антону, что так дела не делаются. Если в какой-то момент я позволила себе говорить эмоциональнее, чем от меня ожидали, это было соразмерно происходящему. Нас выдавливали из проекта, унижали и обвиняли в том, чего мы не делали, использовали очень личную информацию в общем пространстве — а мы все еще были здесь и сами инициировали эти переговоры.

Мы объясняли, что нельзя принимать такие решения в состоянии длительного острого конфликта. Нужно остановиться, дать всем время, а потом вернуться к разговору. Так нельзя. Просто нельзя так с нами поступать.
Отдельно я настаивала на том, чтобы прекратилось распространение ложной информации о нас. Она напрямую наносила ущерб Школе. Ниже я подробнее расскажу, как в этот период Школу покидали преподаватели и сотрудники. Я спрашивала Антона, зачем они это делают. Он отвечал, что остановить процесс уже невозможно. Главное, по его словам, чтобы мы сами не эскалировали ситуацию — тогда все будет хорошо.

Для меня это прозвучало как предложение: «Регина, не сопротивляйся, пока над тобой совершают насилие».

То, что их действия уже причиняли нам ущерб и сами по себе эскалировали конфликт, в его мире снова оправдывалось тем, что мы плохие люди. Эскалацией снова становилось сопротивление происходящему — так же, как с Владленой Ткаченко и Евгенией Дашковой. Все сработало по прежней схеме: оппонент группы оказывается эмоционально нестабильным, некомпетентным и аморальным. При этом мир «Чистых Когниций» оставался чистым, справедливым и непротиворечивым, а все усилия группы направлялись на защиту ценностей ЧК, чего бы это ни стоило.

Мы буквально просили Антона остановить этот кошмар и дать нам время, передать остальным все, что мы только что ему рассказали, и подумать о том, что они сейчас делают.

Вместо этого Антон сказал, что у нас будут проблемы в профессиональном сообществе, если мы не уйдем «по-хорошему». А затем спросил: «Вы хотите хорошего Антона или плохого?».

Даже после этих слов мы все еще пытались договориться. Влад и Антон пришли к соглашению: если Антон остановит действия, которые наносят ущерб нашей репутации и Школе, мы перейдем к бизнес-медиации и будем обсуждать разделение уже там. Но на следующий день эту договоренность проигнорировали. Я поехала на конференцию АКБТ, о которой расскажу чуть ниже. Через несколько дней они подали заявку на регистрацию товарного знака.

Наверное, одним из самых тяжелых впечатлений от разговора было то, как Антон все это говорил. Холодно и безэмоционально. Я уже видела его таким раньше, в том числе во время конфликтов с Евгенией и Владленой. Только тогда я наблюдала за ним с другой стороны. Теперь напротив сидела я и не понимала, как защититься от них.