Претензия

Последней попыткой урегулировать конфликт стало решение перенести его в юридическое поле и остановить официальную публикацию о разделении.
До этого Антон написал в чате лидов, что они планируют опубликовать пост о разделении проекта и просят нас сделать такое же сообщение на своих ресурсах. Мы не согласились: предложенный вариант не учитывал наших интересов. Мы понимали, что решить этот вопрос в переписке уже не получится.

14 мая 2025 года мы направили досудебную претензию на имя ИП Анны Шиловой по почте, а отсканированную копию отправили в чат лидов, поскольку на тот момент именно она юридически отвечала за проект «Чистые Когниции».

Мы составили претензию в период острого конфликта. Она предназначалась исключительно для его участников, а не для публичного распространения. В документе есть жесткие и эмоциональные формулировки. Они отражают обстоятельства, в которых мы писали претензию, но не являются окончательной юридической квалификацией происходящего.

В претензии мы требовали признать их действия неправомерными, прекратить очернение репутации Школы и ее руководителей, остановить травлю. Несмотря на весь описанный мною контекст, мы по-прежнему призывали разрешить конфликт справедливо, порядочно, с учетом интересов всех сторон и не выносить его в публичное пространство. В случае игнорирования письма мы оставляли за собой право обратиться в суд.

Посты

Они не ответили на письмо и на следующий день опубликовали на официальном канале «Чистых Когниций» пост о разделении со «Школой ЧК». Для вопросов о конфликте они оставили свою электронную почту.

Затем в «Пьяных Когнициях», которыми руководит Антон Вотрин, появился репост публикации о разделении. Под ним один из подписчиков предложил нас расстрелять. Этот комментарий долго оставался под постом. В тот же день в «Пьяных Когнициях» Антон или другие резиденты публиковали грубые шутки о нашем разделении.

В тот же день Екатерина Хорошавцева написала пост о нашей совместной работе.

Екатерина публично изложила свою версию конфликта и рассказала об опыте работы в Школе. Она считала, что ее вклад недооценили, а наше расставание было несправедливым. Она также описала мои последующие действия, которые воспринимала как попытку повлиять на ее отношения с другими работодателями.
Я считаю, что Екатерина имела право так воспринимать произошедшее и рассказывать о своем опыте. У нее было такое же право рассказать свою историю, какое есть у меня.

Проблемой был не сам пост, а контекст, в котором он появился и использовался. К этому моменту наш рабочий конфликт уже стал частью гораздо большего конфликта вокруг ЧК. Аудитория увидела только одну сторону, и эта история становилась еще одним подтверждением уже сформированной версии обо мне. При этом предшествующие события, роль других участников и процессы внутри проекта практически исчезли из общей картины.

Затем муж Екатерины, Артем, который оставался специалистом ЧК, публично выступил в защиту жены в своем блоге. В своей публикации он грубо оскорбил Влада, в том числе назвал его «сп*рмоедом» и «ублюдком».

Мы публично на это не отвечали. В комментариях другие специалисты писали, что такие высказывания выглядят неуместно, и спрашивали, кто вообще отвечает за публичное поведение резидентов и специалистов ЧК. Антон ответил, что не может следить за публикациями каждого участника проекта.

Но для меня Артем не был «каждым участником». Он входил в ближайший круг Антона. Для меня этот ответ снова означал, что Антон снимает с себя ответственность. Аудитория не знала таких подробностей об устройстве ЧК.
Более того, на сайте ЧК именно контакт Артема был указан для обратной связи. Получается, если люди хотели сообщить о некорректном поведении Артема в социальных сетях, им пришлось бы писать самому Артему. Аудитория быстро это обнаружила.

Зачем

Моя эмоциональная часть спрашивала: зачем они это делают? В подобных высказываниях не было необходимости. К этому моменту они уже выгнали нас и изолировали от проекта и людей внутри него. После их «информирования» в нашей рабочей группе остался один сотрудник, большая часть преподавателей ушла, а курсы были сорваны. Школа понесла большие финансовые и репутационные потери, а я сама была уже полностью морально уничтожена.

Зачем им было публично объяснять профессиональному сообществу не только то, что мы расстались, но и почему мы настолько плохие люди, что с нами необходимо было расстаться? Зачем они делали это, зная, насколько я уязвима и что я просто не смогу сейчас им ответить и защитить себя? Зачем Антону было показывать мне, сколько у него власти и сколько вокруг него людей, готовых последовать туда, куда он скажет?

Рационально я понимала, зачем. Такое продолжение давления выполняло конкретные функции для ЧК. Такой группе недостаточно просто исключить человека — ей необходимо объяснить самой себе, почему это исключение было правильным. Чем жестче с ним обошлись, тем сильнее потребность представить его опасным, аморальным или разрушительным. Тогда собственные действия начинают выглядеть не как жестокость, а как защита ценностей. Унижение другого и противопоставление «он плохой — я лучше него» одновременно позволяют утвердиться в собственной правоте и моральном превосходстве.

Кроме того, давление усиливалось в ответ на мое несогласие. Я не приняла предложенные условия выхода, продолжала защищать свои права и отказывалась менять название Школы, а мы с Владом подали заявку на регистрацию товарного знака. Поэтому давление могло выполнять еще одну функцию — сделать сопротивление настолько дорогим, чтобы мне стало проще подчиниться.

Получалось очень простое условие: чем дольше я не соглашалась, тем больше рисковала потерять.

Особенно опасным для подобной системы становится человек, который долго находился внутри и слишком много о ней знает. Он знает внутренние правила, противоречия, конфликты и то, что обычно скрывают от окружающих. Поэтому исключить его недостаточно — важно заранее подорвать доверие к нему. Тогда, если он когда-нибудь заговорит, окружающие уже будут знать, почему ему не следует верить.

После поста о разделении

Одна из преподавательниц рассказала, что Анна Шилова написала ей, что не возражает против ее работы у нас. Позже преподавательница призналась, что это сообщение показалось ей странным: они с Анной даже не были знакомы. После этого она спросила меня, не нужна ли мне помощь.

Евгения Дашкова рассказала мне, что Анна назначила с ней встречу и спрашивала, почему она ушла и как это было связано именно со мной.
На нашей последней встрече София Мусифуллина рассказала, что представители ЧК пишут некоторым бывшим сотрудникам и преподавателям и разговаривают с ними с похожей целью. Об этой встрече я подробнее расскажу ниже.

Еще двое преподавателей сообщили мне, что со стороны ЧК с ними ведутся нелицеприятные разговоры обо мне.

Судя по всему, сбор информации и работа по нашей дискредитации продолжались системно и качественно. Все происходящее выглядело для меня сюрреалистично. Я шутила, что такими темпами Анна скоро доберется до моих родственников, с которыми я в ссоре, чтобы картина моей личности наконец стала для всех исчерпывающей.

Разговор с Софией Мусифуллиной

24 мая я встретилась с Софией. До этого мы никогда не конфликтовали. Я очень хорошо к ней относилась, искренне любила и уважала. Мне всегда казалось, что для Софии ценности и порядочность действительно стоят на первом месте. Я настолько ей доверяла, что она стала единственной, кому в самый уязвимый период моей жизни я решилась открыто рассказать, как все происходило с моей стороны. Я думала, что с ней мне удастся установить связь и показать ей, что происходит.

Мы разговаривали четыре часа. Долгое время этот разговор напоминал допрос по списку всех моих «грехов», который сформировали «Чистые Когниции». Прежде чем мы смогли говорить открыто, мне пришлось раз за разом объяснять, что произошло на самом деле, и оправдываться по каждому обвинению. По вопросам Софии я понимала, как много информации обо мне уже циркулирует внутри ЧК и насколько активно там ищут новые сведения.
Потом я открыто рассказала ей обо всем, что видела и проживала со своей стороны. Мы обе плакали. София говорила, что мой рассказ «взрывает ей мозг», и в какой-то момент спросила, что, по моему мнению, ей теперь делать. Я совершенно серьезно ответила: «Бежать».

После встречи она написала мне: «Конечно, бесспорно, некоторые посчитают меня дурой и е**утой. Но я правда считаю, что никакой конфликт в жизни не стоит того, чтобы быть причиной ухода совсем. И мне так грустно, что тебе пришлось это пережить. Я не могу представить, что было бы, если бы ты не выжила».

Для меня эта фраза стала маленькой моделью того, как ЧК выворачивают тебе мозг наизнанку. Человек только что узнал, насколько далеко все зашло, сочувствует мне и говорит, что никакой конфликт не стоит человеческой жизни. Но одновременно заранее предполагает, что даже за эту мысль внутри ЧК ее могут счесть «дурой и е**утой». Даже сочувствие человеку по другую сторону конфликта уже ощущалось как позиция, которую необходимо оправдывать.

Через два дня София сообщила, что уходит из Школы. Одновременно она поставила меня перед фактом, что забирает с собой отдел супервизий вместе с преподавателями, которые там работали. Это направление задолго до прихода Софии создал внутри Школы другой человек. Позже отдел передали ей в управление, а Школа платила ей зарплату за эту работу.

Я только что открыла ей всю уязвимость своего положения, а через два дня она просто закрыла за собой дверь и сообщила, что уносит с собой часть Школы, тем самым нанося ей еще больший ущерб. Она разговаривала со мной очень холодно и твердо. Думаю, после нашего разговора Софии было нетрудно предположить, что сейчас я не смогу ей ответить или защитить себя.

Я не понимала, чего еще ожидать от людей из ближайшего круга ЧК. Их дальнейшие действия были для меня непредсказуемыми, а потенциальный ущерб — реальным. Поэтому ради безопасности Школы я решила удалить резидентов ЧК из наших рабочих и студенческих пространств.

После этого мне написала София. Она потребовала вернуть ее в чат выпускников и заявила, что я не имею права единолично исключать ее из этого сообщества. Я объяснила, что это организационное решение связано с действующей политикой безопасности Школы, и предложила передать ей любые необходимые материалы из чата. София ответила, что не считает уместным вести со мной переговоры, а затем написала: «Хорошо, я вынесу в публичное поле данную ситуацию» и «Очень жаль, что решить мирно не получилось».

Для меня это стало очередным проявлением совершенно перевернутой системы координат. Это были моя Школа и мой бизнес. За безопасность Школы, ее обязательства и последствия ее работы отвечала я. К этому моменту люди из ЧК уже нанесли Школе серьезный финансовый, организационный и репутационный ущерб, а сама София только что ушла и поставила меня перед фактом, что забирает направление супервизий. Но при этом мое решение ограничить доступ представителей той же группы к пространствам Школы она всерьез воспринимала как действие, на которое я не имею права.

Когда я отказалась отменить свое решение, София сразу перешла к публичному давлению. Она написала об этом в своем блоге, а затем вместе с Екатериной Хорошавцевой стала публично обсуждать, как им было плохо работать в Школе. К обсуждению активно подключились и другие коллеги.

После этого один из наших студентов опубликовал пост в поддержку Софии и сообщил нам, что больше не будет ходить в Школу.

Получалось, что они могли разрывать отношения со мной, причинять ущерб Школе, мне и моей семье, устанавливать собственные границы. Но когда границу наконец провела я, это тут же стало еще одним подтверждением созданного ЧК образа и поводом для публичного давления.

София и Екатерина оказались одними из самых активных резидентов ЧК, которые защищали от меня проект «Чистые Когниции» и всех окружающих. Когда у ЧК обнаруживались другие враги, они обычно занимали активную позицию в защите проекта и его ценностей.

Здесь очень важно понимать, какую власть давала принадлежность к ЧК. За каждым отдельным человеком стояло большое профессиональное сообщество: Антон Вотрин, руководители направлений, резиденты, коллеги, сотрудники, друзья, подписчики общего и личных каналов. Когда тебя поддерживает вся система, очень легко почувствовать себя практически неуязвимым. Твои слова подхватывают другие, твоя версия получает коллективное подтверждение, несогласных группа быстро выдавливает из общего информационного поля, а последствия собственных действий перестают казаться реальными.

Когда ощущаешь принадлежность к такому миру, гораздо проще действовать так, будто за твои слова и поступки никогда не будет последствий. Особенно если человек по другую сторону уже изолирован, дискредитирован и практически лишен возможности защитить себя, потому что все, что он скажет в ответ, воспримут через созданную ими рамку.

После официального разделения произошло еще одно важное событие. Редакторка медиа ЧК Ольга Кравченко попросила о встрече с моей близкой подругой, у которой я тогда жила и восстанавливалась. Они были в приятельских отношениях, а в переписке Ольга просила у нее совета. Подруга решила пойти на встречу, я не возражала.

Ольга говорила, что Антон очень переживает за отношения с моей подругой, боится, что она будет плохо о нем думать, и хочет, чтобы она знала их версию происходящего. Она рассказывала, что на последнем собрании я была «страшной» и «слишком агрессивно защищалась». Подруга обратила внимание на саму эту формулировку — «слишком агрессивно защищалась?» — и спросила, почему, если Антону настолько важно ее мнение, он не написал ей сам, а передает все это через Ольгу. Никаких советов на встрече Ольга не просила.
Моя подруга не была другом Антона, не имела отношения к нашему профессиональному конфликту и даже не была психологом. Она была моей близкой подругой и в тот момент оставалась одним из очень немногих людей, на которых я могла опереться.

Зачем Антону понадобилось, чтобы именно она обязательно услышала его версию? Почему для этого он отправил к ней другого человека на своеобразные «переговоры»?

Я думаю, дело было в том, что публиковать посты в своих каналах и столкнуться лицом к лицу с человеком, который знает о тебе то, что ты предпочитаешь не выносить в публичное поле, — совсем не одно и то же. Кроме того, как мне кажется, ему было важно не позволить подруге сформировать мнение только на основании моего рассказа, ослабить одну из немногих оставшихся у меня опор и одновременно понять, что именно я рассказываю и что собираюсь делать дальше.

В тот момент я очень ясно поняла еще одну вещь. На мой взгляд, Антон иначе понимает дружбу. Он действительно не мог допустить, что отношения могут существовать вне системы влияния, к которой привык внутри ЧК.

Антон исходил из того, что моя подруга поддерживает меня просто потому, что еще не знает всей правды. Достаточно донести до нее его версию событий — и она наконец поймет, что ошибалась. Поймет, что проблема на самом деле во мне, а не в нем, и изменит отношение ко мне. Это выглядело так, будто моя подруга была просто еще одним человеком из аудитории, которого нужно правильно проинформировать, чтобы он занял правильную сторону.

Мне кажется, в этом и проявлялось его очень специфическое понимание отношений. В такой модели близость и лояльность зависят прежде всего от того, какую версию конфликта человек считает правильной. Но для дружбы не нужно верить, что твой друг во всем прав, а его оппонент во всем виноват. Человеческая близость выдерживает гораздо более сложную реальность. Кроме того, люди вне системы ЧК сохраняют способность, которую ее участники утратили: опираться на собственный опыт общения с человеком, а не на мнение группы о нем.

В мае, когда я восстановилась настолько, что снова могла нормально функционировать, я полетела в Россию.

Вынужденное возвращение из эмиграции далось моей семье очень трудно. Нам с мужем и сыном пришлось экстренно уехать из города, который мы полюбили, и расстаться с близкими людьми. Я понимала, к какой жизни придется привыкать снова, и очень этого не хотела.

Больше всего мне было больно за сына. Большая часть его сознательного взросления прошла в Тбилиси, и он был там счастлив. Он постоянно горько плакал и говорил, что не понимает, почему мы не можем остаться, что это его дом и что он хочет к своим друзьям. Я не смогу передать всю боль и горечь, которые чувствовала из-за того, что ему приходилось переживать. Мое сердце болело и разрывалось на части. Иногда я крепко обнимала сына и плакала вместе с ним. Мы поддерживали друг друга и постепенно справлялись с этой утратой.

После мая волна уходов закончилась. Те, кто хотел уйти, ушли. Большинство преподавателей остались с нами. У каждого были свои причины, но какие именно, я не знаю.

Мы сознательно старались не вовлекать преподавателей в конфликт: не рассказывали им подробно свою версию происходящего, не пытались убедить их в своей правоте, не просили занять нашу сторону, отказаться от сотрудничества с ЧК или остаться в Школе.

В мае, когда Школа рассыпалась и мне нужно было обсуждать с преподавателями дальнейшую работу, я готовилась к встречам вместе с друзьями и говорила по заранее составленному тексту. В разговорах с двумя преподавателями я допускаю, что могла более открыто обсуждать отдельные обстоятельства. Точного содержания этих разговоров я не помню из-за сохранявшихся тогда нарушений памяти. По воспоминаниям друзей, я придерживалась заранее подготовленной позиции.

В дальнейшем в течение года я придерживалась этого принципа без исключений. После событий следующей главы я, насколько помню, отошла от него трижды. Один раз мы официально и кратко изложили преподавателям нашу позицию. Еще в двух частных разговорах я, исходя из контекста, поделилась отдельными подробностями произошедшего.

Мы имели право рассказать преподавателям свою версию и попросить их о помощи, но сознательно выбрали этого не делать. Эти детали нужны мне только для того, чтобы четко зафиксировать одну вещь.

Большинство преподавателей продолжили с нами работать не в результате нашей кампании за их лояльность. Те, кто остался, приняли это решение сами.

Из нашей прежней команды только одна сотрудница выдержала это потрясение и осталась. Я всегда буду ей за это безгранично благодарна. Не представляю, как бы справилась без нее. Важно и то, что она единственная из команды никогда не была связана с ЧК.

Я наняла новую команду, благодаря которой восстановление Школы вообще стало возможным. Эти люди стали для Школы и для меня опорой и двигателем. Они быстро адаптировались, подхватывали задачи и включались в работу.

Мы с Владом все еще находились в остром стрессовом состоянии. Мы испытывали невыносимую боль утраты, ощущение подлейшего и грязного предательства, страх и тотальное истощение. Но обо всем этом думать, переживать и жалеть себя нам было некогда.

Приходилось без отдыха заставлять себя продолжать работу, понимая, что теперь у нас крупные кредиты, потому что:

• преподаватели сорвали курсы, и мы потеряли запланированную прибыль;
• мы не успели запустить летние курсы, и возник кассовый разрыв;
• нам пришлось оплачивать юридические консультации и срочную подачу заявки на регистрацию товарного знака;
• нам нужно было начать ребрендинг и оплатить его, потому что мы не знали, что произойдет дальше, и готовились ко всему;
• мы брали кредиты на зарплаты команде, без которой не смогли бы справиться.

Но мы все еще были живы.

Сначала мы направили все силы на сохранение и восстановление Школы, а затем начали развивать ее в очень сложных условиях.

Мы продолжали запускать и проводить программы и сохраняли привычный уровень работы, потому что все равно оставались собой. Работа Школы не зависела от основного проекта «Чистые Когниции», а качество курсов всегда создавали мы, наша команда и наши преподаватели.

Это было не просто продолжение работы Школы — ее прежняя идентичность была разрушена. Нам предстояло заново определить свою идентичность и провести ребрендинг. Мы начали эту работу, но не могли сменить название до окончания спора по товарному знаку. Для Роспатента имело значение, что мы фактически использовали обозначение «Чистые Когниции», а отказ от него мог повлиять на решение о предоставлении нам прав. Спор длился полтора года.

Но спор был не главной причиной. Мы очень хотели начать новую жизнь для Школы, однако в условиях, в которых мы работали, полноценно включиться в этот процесс было почти невозможно. Давление со стороны ЧК, ожидание новых ударов и постоянная неопределенность удерживали нас в режиме выживания и не оставляли свободного пространства.

Мы постоянно проверяли посты ЧК: не появилось ли там что-то новое о Школе, что нам нужно учитывать? Просматривали комментарии студентов: ничего ли мы не пропустили? Думали о партнерах: с ними уже поговорили? Каждое новое сообщение в Telegram вызывало тревогу: что случилось теперь?

Если кто-то не отвечал несколько дней, я начинала думать: человеку что-то рассказали или он просто занят? Даже сотрудник, который одновременно работал в ЧК, временами вызывал страх: могу ли я ему доверять? При этом мы не хотели дискриминировать сотрудников из-за их связи с ЧК.

Первое время мы чувствовали, что теперь наша работа находится под лупой. Мы перестали воспринимать обычные рабочие ошибки как обычные. Неудачный продукт приносил стыд и страх. Где-то что-то не получилось — снова стыд и страх.

Теперь нам необходимо было быть безупречными. Это ощущалось так, будто ты стоишь на одной ноге, все тело трясется от напряжения, но тебе нельзя пошатнуться, потому что все вокруг смотрят и ждут именно этого. А потом ты все-таки роняешь тарелку. Она разбивается — и в голове мгновенно возникает: «Теперь все увидят, что Антон был прав». Со временем это, конечно, прошло.
Будет ли у тебя завтра работать «Школа ЧК» — неизвестно. Можешь ли ты подготовить себе другую жизнь? Нет, потому что на это нет ни времени, ни сил.

Мы тратили много ресурсов на коммуникацию с новыми преподавателями, партнерами и сотрудниками. В таком контексте уже нельзя было просто нанять человека или договориться о сотрудничестве. Часто приходилось дополнительно объяснять ситуацию, отвечать на вопросы и обсуждать возможные риски работы с нами.

Но не информировать людей было нельзя: представители ЧК могли прийти к любому новому партнеру или преподавателю и начать его «информировать». И они это делали.

Отдельно нужно было поддерживать ощущение устойчивости внутри команды: да, все это происходит, но Школа продолжает жить и развиваться, я контролирую ситуацию и постепенно мы из нее выйдем. Это не было попыткой создать иллюзию, что все в порядке. Ничего не было в порядке. Но я действительно верила, что мы справимся. Не потому, что пыталась всех успокоить, а потому, что каждый день предпринимала конкретные шаги, чтобы это стало правдой.
Постепенно наша работа перестала сводиться только к тому, чтобы удержать Школу на плаву. Несмотря на все происходящее, мы продолжали работать, и Школа снова начала развиваться.

За это время мы обучили множество студентов и запустили ряд новых программ: по КПТ, продвинутому АСТ и работе с ПТСР/КПТСР. Мы также сосредоточились на новом междисциплинарном направлении на стыке психологии и медицины. Появились курсы по психиатрии для психологов, телесности в психотерапии, работе с бессонницей, мигренью, расстройствами взаимодействия по оси «кишечник — мозг» и другие программы.

Мы создали новый YouTube-канал, потому что прежний остался у ЧК. Начали проводить регулярные живые встречи с преподавателями, улучшили процессы обучения и сопровождения студентов. Это только часть изменений, и за каждым из них стояла большая работа команды.

Будущее Школы оставалось туманным. Мы не знали, что произойдет через месяц, кто еще уйдет и что еще сделают ЧК. Я не чувствовала в себе прежних сил и не знала, вернутся ли они. Мы просто продолжали работать в той реальности, которая была у нас сегодня.

Постепенно хаоса становилось меньше. Мы учились работать вместе, распределяли ответственность, выстраивали процессы и лучше понимали друг друга. В какой-то момент я обнаружила, что у нас сложилась очень слаженная и сильная команда.

То, что Школа выжила, не было чудом и не произошло само собой. За этим стояли титанические усилия — мои, Влада и всей нашей команды.